66. О яви, о сне и об изменённом сознании
О ЯВИ, О СНЕ И ОБ ИЗМЕНЁННОМ СОЗНАНИИ
Иногда человек входит с состояние изменённого сознания, что иногда принимают за сон. Но состояния изменённого сознания стоит ближе к опьянению, чем ко сну, но также и понятию опьянения близко понятие сна. Если думать в этом направлении, то и смерть иногда принимается как сон. Учитель Лецзы сказал: «Воспринятое душой – сон, воспринятое телом – явь. Поэтому то, о чём думаем днём, ночью видим во сне; это то, с чем встречаются и душа и тело. Поэтому у человека с душой, сосредоточенной, сны сами собой исчезают. Тот, кто верит в явь, молчит; тот, кто верит в сны, не понимает, что это уходят и возвращаются вещи. Разве пустые слова, что настоящий человек древности наяву забывал о себе, и спал, не видя снов?!» Но, помимо яви и сна, есть нечто, что проникает к нам из потустороннего мира. Тогда что это?
В связи с этим мне вспоминается один текст Учителя из серии «Большое в малом», который он дал мне для перевода. Вот он:
НОЧНОЙ ШУМ В БУДДИЙСКОМ ХРАМЕ
Ли Цзяо-фэн сказал: «Раз как-то ночью тихо стало
В Ханчжоу за вратами Юнциньмэнь большой кумирни,
Одна лодка рыбацкая пристала у причала,
Рыбак вдруг слышит, раздаётся шум из кельи мирной.
Затем послышался вдруг голос духа, упрекавший:
- «Вы, бесы грубые, зачем срамите тех людей учёных,
За это палкой нужно бить вас, грамоту не знавших,
Иль рожи с мылом умывать вам с фарфором толчёным».
В ответ послышались на окрик этот возраженья:
- «Когда люди заснут, и луна берег освещает,
То возникает у умерших душ всегда стремленье
Тоску развеять, и поэтому они гуляют.
А эти двое в одиночестве хотят остаться,
Зудят, зудят всё без конца, понять их невозможно,
Толкуют о стихах, желая умными казаться,
Но разве болтовню такую выносить их можно?
Нам надоело слушать их, мы потихоньку стали
Болтать между собой, они ж не поняли ни сколько,
И свои бредни говорить при нас всё продолжали,
Тогда мы тихо вывели отсюда их, и только.
И никогда мы с ними так не обошлись бы грубо»!
Подумал дух, потом сказал, лишь помолчав немного:
- «Поэзия – занятье, благородное, сугубо,
И в рассужденьях о литературе смысла много,
А в философии есть множество мудрых приёмов,
Беседы о возвышенном приносят им усладу,
Но место подходящее всем выбирать им надо
Для этого всего, и подходящих компаньонов.
Почтенные, ступайте, поднимать шум прекратите,
Не нарушайте тишину в таких местах священных,
Того, чтоб храм от вас очистили, вы ж не хотите?
Придерживайтесь правил, потому, обыкновенных»!
Блуждающие огоньки посыпались из храма
Хихиканье, неумолкающее, продолжалось,
Потом исчезло всё, и больше не возобновлялось,
Рыбак нежданно стал свидетелем того бедлама».
Лецзы всегда возвращает нас к понятию «настоящего человека древности», столь высоко поднявшегося на пути духовного восхождения, что его образ выглядит цельным монолитом. Сидя под причудливыми каменными глыбами, уносясь в своих мыслях в беспредельное, даосы уже и сами словно напоминали окаменелости. Они сливались с природой в буквальном смысле слова, и казалось, что сквозь них скоро начнёт прорастать трава. Лецзы последователен в своих рассуждениях: действительно, если увиденное во сне представляет собой переработку дневных впечатлений, и если использовать наш термин, сублимацию, то спать без сновидений способен лишь человек, который полностью отстранён от мира и которого «не затрагивают вещи». Нет дневного бдения – нет и снов. А есть лишь то великое бесстрастие, та великая тишина, подобная смерти, которую не уставали воспевать ранние даосы. И не известно ещё, что последует за погружением в долгий сон, может быть, как раз и откроется иная отчизна, как говорил Герман Гессе:
Как знать, быть может, смерть и гроб и тленье –
Лишь новая ступень к иной отчизне,
Не может кончиться работа жизни,
Так в Путь, и всё отдай за обновленье.
И даже возле входа гробового
Жизнь вновь, глядишь, нам кликнет клич призывный,
И Путь опять начнётся беспрерывный,
Проснись же, сердце, и окрепни снова.
В связи с этим мне вспоминается другая притча Лецзы: