Подросток был по-настоящему разочарован, когда вдруг прозвенел требовательный звонок и, бледная, перепуганная, в кухню ввалилась заводская медсестра Даша.
— Танки! Танки в городе! — наперебой закричали все, а Даша только кивнула в ответ: мол, знаю, но это еще не все.
— Я только из больницы, — сообщила она, — На улицах стреляют.
— Как стреляют? Кто? Почему?
— Заводское общежитие оцеплено.
— Кем?
— Два часа назад на крыльце общежития застрелили восемнадцатилетнего парнишку!
Зависло молчание.
— В каком смысле — застрелили? — сдавленно проговорила Лида.
— Его привезли в милицейской машине, — сказала Даша. — Приказали осмотреть. А я была у Сережи… ну, в смысле — у своего коллеги, Резниченко, — поправилась она, вспыхнув, потому что поймала на себе ревнивый взгляд Игоря.
На эту ее оговорку, впрочем, никто, кроме постояльца, не обратил внимания — не до того было, все слушали, затаив дыхание.
— Мы осматривали раненого вместе, — продолжала Даша, виновато глядя на Игоря и будучи не в силах отвести этот взгляд, — оказалось, у парня сквозное пулевое ранение грудной клетки. Мы пытались остановить внутреннее кровотечение, но… — Она смолкла.
— Неужели умер? — охнула Победа.
Даша кивнула.
— Кто стрелял? — мрачно произнес Григорий Онисимович.
— Милиционеры, которые привезли раненого, сказали, будто он попытался напасть на них, — тихо отозвалась Даша. — Но это неправда. Мальчишка просто возвращался с другого конца города… У него там девушка живет. Его застрелили у самого входа в общежитие.
— Что же будет? — простонала Лида. — Что же это будет, а?
— Тебе нельзя волноваться, — напомнил Васька Сомов, — будешь волноваться, отведу домой!
Угроза подействовала. Лида замолчала и так и сидела молча, лишь глазами испуганно хлопала.
— Ну, что сказать, — произнес Игорь, — дело серьезно. Мы все знали, на что шли, и отступаться поздно. Завтра — решающий день. Мне кажется, мы сейчас сами должны составить воззвание к Советскому правительству и лично к товарищу Никите Сергеевичу Хрущеву. Только он может защитить нас в сложившейся ситуации. А завтра на митинге соберем подписи и отправим письмо в Москву, в Кремль…
— Правильно говоришь, — поддержал Григорий Онисимович. — В Кремле сидят мужики головастые, они там все видят и понимают. Как Хрущев, я не знаю, а они-то понимают, уж это точно! Просто они там, в Москве, не ведают, что у нас тут творится. Они бы такого безобразия ни в жизнь не допустили!
— Что будем писать? — спросил Сомов.
— Так и напишем, — сказал Игорь и приказал Победе принести чистый лист бумаги и ручку с чернилами, — так и напишем: «Уважаемый Никита Сергеевич! — Он склонился над бумагой и продолжал диктовать себе вслух, чтобы слышали остальные: — Уважаемый Никита Сергеевич! Обращаются к Вам жители… нет, труженики города Новочеркасска. Надеемся, что Вы сможете помочь нам в нашей беде и защитить от местных начальников, которые житья не дают. Живем мы туго. Говорят, в Москве люди в квартирах живут, с горячей водой и ванной, а мы все больше в бараках ютимся и не знаем, когда же такая жизнь кончится. Зарплату получаем маленькую, едва сводим концы с концами. Детей кормить не на что…»
— Ты про фронтовиков напиши! — распорядился Григорий Онисимович. — Пущай знает, как нам живется!
— «Бывшие фронтовики, которые защищали Советскую Родину в Великую Отечественную войну, не имеют денег, чтобы купить себе новые сапоги и пиджак, — надиктовывал себе Игорь, бросив короткий взгляд на Дашиного отца, который и впрямь никогда не снимал ветхую, еще с военной поры оставшуюся гимнастерку. — А на пенсию прожить тяжело…»
— Про облигации не забудь! — напомнил Сомов. — Все отцовские сбережения сгорели!
— «…Вложили мы свои кровным трудом нажитые деньги в государственные облигации, а назад получить не можем. Вот и стали обклеивать облигациями стены бараков, будто бы обоями…»
— Складно выводит, — восхитился Васька, услыхав, в какие слова облечена Игорем его мысль. — Сразу видать: писака!
— «Уважаемый Никита Сергеевич! — продолжал Игорь. — Приезжайте к нам в город Новочеркасск, поглядите, как мы тут живем, и не верьте начальникам, когда они будут говорить, что все прекрасно. Потому что жизнь эта не человеческая, а хочется пожить по-людски, чтобы не испытывать нужду, и чтобы дети были счастливы, и чтобы все было вокруг хорошо. Только жизнь эта кажется нам далекой-далекой, как в кино, и такой же несбыточной. — Казалось, Игорь изливает на лист бумаги и свою собственную горечь по поводу несбывшихся надежд. Обращение к Хрущеву получалось весьма эмоциональным и драматичным. — Помогите нам, пожалуйста, уважаемый Никита Сергеевич! Только вы один и можете нам помочь!»