По инерции она сильно ударилась боком о массивную медную ручку, потом — головой о каменный угол. Победа почувствовала, как ее щеку будто обожгло. Но это уже были мелочи. Открыв дверь подъезда, насколько это позволяла бегущая масса, Победа прошмыгнула в образовавшуюся щель.
В подъезде было тихо. Шум, выстрелы и крики остались где-то вдалеке, приглушенные толстыми стенами и массивной дубовой дверью.
Странно, но здесь не было ни души. Видимо, обезумевшие люди настолько слились с несущей их толпой, что полностью потеряли способность самостоятельно соображать и оценивать ситуацию.
Тут только Победа обнаружила на своей щеке кровь. Рана была не опасная — так, царапина. Она достала из кармана платочек и приложила его к ране.
Однако надо было торопиться. Следующим, вошедшим в эту дверь, мог быть и милиционер, и солдат с автоматом…
Победа обошла вокруг лестницы и обнаружила за ней небольшую металлическую дверцу. К счастью, она была заперта только на щеколду. Отодвинув ее и открыв дверь, Победа оказалась во дворе дома.
Здесь тоже вроде было спокойно. Победа по стеночке (чтобы не заметили с крыши) обогнула двор и вышла в маленький переулочек, место слияния которого с главной улицей было перегорожено двумя самосвалами. В их кузовах находились вооруженные солдаты, но все их внимание было обращено в сторону бегущей толпы, и поэтому Победе удалось перейти улицу незамеченной.
Быстро сориентировавшись, она побежала в сторону гостиницы.
Через пять минут изрядно запыхавшаяся Победа уже входила в вестибюль.
Первым делом она кинулась к администраторской стойке, за которой, как всегда, сидела с вязаньем Мария Дмитриевна. Впрочем, на этот раз лицо Марии Дмитриевны жило отдельной, не имеющей отношения к вяло постукивающим спицам жизнью. Женщина с испугом прислушивалась к шуму, доносившемуся из-за окон. Она едва не уронила вязанье, когда увидела перед собой родимое чадо.
— Доченька! — закричала она.
Победа со слезами кинулась ей на шею:
— Мама!
Мария Дмитриевна сразу же заметила царапину на ее щеке:
— Что это?! Ты ранена?
— Да нет. О камень кожу содрала.
— Как ты могла? Кто тебе разрешил?! — вдруг прорвало администраторшу. — Я же тебе настрого наказала: сидеть дома! Был бы жив отец, он бы тебя живо проучил, чтоб неповадно было!
— Не кричи, мама, — тихо попросила Беда. Мария Дмитриевна вздрогнула и словно очнулась.
Она бережно коснулась ранки на дочкином лице:
— Надо йодом прижечь…
Мария Дмитриевна кинулась к тумбочке и пошарила в выдвижном ящике.
— Только зеленка. — Она огорченно достала из него маленькую бутылочку.
— Да ты не волнуйся, мама. Это ерунда. Там люди гибнут!
Победа зарыдала с новой силой.
— Где?
— На площади. Я только что оттуда. Мария Дмитриевна крепко обняла дочь:
— Боже ты мой… — Потом, спохватившись, она достала ватку и смазала Победину ранку зеленкой.
Та продолжала плакать.
— Ну ладно, все, все, — успокаивала ее Мария Дмитриевна, — лучше расскажи, что там на улице делается. Говорят, многих арестовали?
— Да, — с горечью ответила Победа, — многих… А тех, кто остался… пулю в лоб!
— Что ты говоришь такое! — Мария Дмитриевна испуганно приложила пальцы к губам.
— Я сама видела. По всей площади трупы валяются. И по ним… — Слезы снова полились у нее из глаз. — Прямо по ним бегут, на головы наступают…
— Как же так… — Мария Дмитриевна не могла поверить в рассказанное дочерью. — Они же… ничего плохого… Они же без оружия…
Победа молчала. Увиденное сегодня на площади перевернуло все ее представления о добре и зле, о грани дозволенного, о разрушительной силе ненависти… И эти впечатления сразу же стали складываться в ее голове в стихи, которые она тут же и записала на полях газеты «Новочеркасский рабочий»: