— Сейчас попытаемся что-нибудь придумать.
Она быстро забинтовала ногу парню и подошла к шкафу со стеклянными дверцами, в котором хранились лекарства, перебрала несколько бутылочек и протянула Победе одну из них:
— На, возьми. Это корвалол. Должно помочь.
Победа бережно спрятала бутылочку в нагрудный карман, чмокнула Дашу в щеку в знак благодарности и бросилась из палаты. Но, не добежав до двери, встала как вкопанная.
Детская рука свешивалась с койки, застеленной белыми простынями, испачканными кровью. И Победа прошла бы мимо, если бы не одно обстоятельство.
На тонком запястье этой руки были часы. Обычные часы «Заря» с белым циферблатом, золотистыми накладными числами и тонкими стрелками, каких тысячи. Потрескавшийся кожаный ремешок… Нет, это были именно ТЕ часы. Часы ее отца.
Победа рывком откинула простыню, с головой покрывающую лежащее на койке тело.
Казалось, он спал, отвернувшись к стене. Осторожно, словно боясь спугнуть еще остающуюся в. сердце надежду, Победа тронула его ладонь.
— Виссарион, — прошептала она.
Ладонь была еще теплой и мягкой. Немного осмелев, Победа взяла его за плечи и легонько тряхнула.
— Виссарион, проснись, — произнесла она погромче.
Голова безвольно повернулась на подушке. Рука выскользнула, и часы глухо стукнули о никелированную ножку койки.
Вместо глаза у мальчика зияла огромная черная дыра.
Победа, еще не до конца осознав происшедшее, села рядом с телом брата.
— Даша, — позвала она.
Но Даша не слышала — она перевязывала очередного раненого.
Победа в бессилии огляделась вокруг.
Паника и суета продолжались. Те, кто мог ходить или хоть как-то передвигаться, пытались помочь тем, которые встать не могли. Бинты, бурые бинты и ватные тампоны в еще не успевшей запечься крови, большие склянки с йодом и перекисью водорода, забрызганные халаты врачей, стоны, стоны, стоны…
Это было ужасно. Но все равно, это была ЖИЗНЬ. И тяжелораненые, уже агонизирующие, цеплялись, боролись за нее изо всех сил.
А Виськи уже не было.
Победа снова схватила Виссариона за плечи и затрясла изо всех сил, пытаясь вернуть жизнь, которая, как ей казалось, еще близко, еще не совсем ушла, еще вполне могла передумать и вернуться.
— Ему уже ничем нельзя помочь, — донесся сверху чей-то голос.
Победа подняла голову. Это был Сергей Резниченко.
— Это бессмысленно, поверьте.
Он положил ладонь ей на руку.
— Он умер легко. Пуля из автомата. Все произошло в долю секунды. Раз — и все. Он даже не успел понять, что с ним произошло. Такой смерти можно только позавидовать.
Какое-то ватное оцепенение овладело Победой. Все вокруг подернулось туманом, звуки затихли, ушли далеко-далеко. И, как будто со дна бетонного колодца, услышала она свой собственный голос:
— Скажите, когда можно будет забрать тело? Тот в ответ только вздохнул:
— Когда все это закончится…
Он закрыл лицо Виссариона простыней. Потом кто-то позвал врача, и он ушел. Победа продолжала сидеть на койке.
— Беда, пойдем, — позвала Даша. Она взяла ее под руки и подняла с койки. — Тебя мать ждет. Иди домой. Только не говори ей сразу, ладно?
— Ладно.
Победа, поддерживаемая Дашей, послушно пошла к выходу из больницы.
Вдруг она почувствовала, что пальцы Даши сильно сжали ее локоть.
Прямо перед ними на каталке лежала девушка. Густые белокурые волосы, голубая форменная гимнастерка, темная юбка…
— Люся! — закричала Даша, кидаясь к сестре. Проводница была мертва.
— Сволочи, гады, убийцы, — в бессильной ярости Даша била кулаками по металлическим ручкам каталки, по стене…
Ее крики остановил все тот же твердый, спокойный голос Сергея:
— Даша, Григория Онисимовича арестовали.
55. Пусть живут
Охая и сокрушенно покачивая головой, Любочка рылась в содержимом перевернутых шкафов, в вывороченных столешницах. Сахар она в конце концов обнаружила в кабинете Авдюшенко, а вот чайной заварки нигде не было, хоть ты тресни!
Любочка досадовала на себя, что не сообразила захватить из дому пакетик индийского чая, который за неделю до того прикупила в горкомовском буфете. Московский гость наверняка любит индийский чай.
Была глубокая ночь. В первом часу наряд милиции, охранявший подходы к зданию городского комитета партии, дружно отдал честь, пропуская к крыльцу несколько человек. Машину оставили у въезда на площадь.
Дрожащей рукой Авдюшенко собственноручно освободил проход в здание: вместо взломанных толпой дверей проход загораживали доски и ленты с надписью: «Закрыто! Опечатано! Стой!» — и зажег ручной фонарик.