— Тьфу, совсем забыл! Это посылка.
— Вам?
— Да нет, не мне. Проводница передала своей сестре… какой-то Даше из медпункта. Знаешь такую?
— Даша из медпункта? — кокетливо переспросила Беда. — Отчего ж не знать, знаю!
— Она симпатичная?
— Ну, как сказать… У вас там в Москве, наверно, и получше есть. Я видела в кино, какие там артистки. Вон, в «Карнавальной ночи» — тоненькая, улыбчивая, мечта!
— Даша, значит, хуже… Рыжая? Толстая? В веснушках? А волосы сзади в пучок собраны, да? И под пятьдесят, верно? — Игорь вновь принялся рисовать в язвительном своем воображении карикатурный портрет двоюродной сестры проводницы поезда.
Однако собеседница веселья не разделила.
— Да ну вас! — вдруг рассердилась, а может, обиделась Победа. — Пойдете в медпункт, сами увидите. Подумаешь, Даша! — И вышла из комнаты, высоко подняв голову.
Игорь пожал плечами и вновь уселся за письменный стол — дописывать послание в Москву.
10. Жизнь — театр
— Из-под топота копыт пыль по полю летит, пыль по полю летит из-под топота копыт!
Третий час утра, ротный сортир.
Митя драил заплеванный унитаз и рассеянно прислушивался к бормотанию из соседней кабинки.
— Слушай, Сидоренко, — взмолился наконец он, — я тебя прошу: смени пластинку!
Из-за перегородки выглянула круглая физиономия, бордовый румянец во всю щеку, и бодро улыбнулась:
— Не нравится? Я другую скороговорку знаю. «Кукушка кукушонку купила капюшон. Надел кукушонок капюшон. Как в капюшоне он смешон!»
— А что-нибудь поинтереснее?
— «Всех скороговорок не переговорить, не перевыскороговорить!», «Бык тупогуб, тупогубенький бычок, у быка бела губа была тупа!».
— Ох и нудный же ты, Витек!
Сидоренко, не обидевшись, рассмеялся:
— Профессионалы — они все нудные. Хороший специалист подобен флюсу, это еще Козьма Прутков сказал.
— Не знаю, что там говорил Прутков, но мне эти твои скороговорки хуже смерти надоели.
— Настоящий артист должен тренировать свой аппарат всегда и везде. Если, конечно, это настоящий артист!
— Как же ты, со своим театральным образованием, и унитазы чистишь, а? — поддел Митя.
— А кто сказал, что театральное образование мешает человеку почистить места общего пользования? — откликнулся вопросом на вопрос Сидоренко. — Может, в этом и есть высшая мудрость бытия: чистишь стульчак и думаешь о вечности!
— Лично мне ни о чем таком не думается, — признался Митя. — Просто очень хочется спать.
— Ерунда. Борьба со сном — первая заповедь военного человека.
— Слушай, Сидоренко, где ты этой ерунды набрался, а? Не понимаю. Мы уже восьмой день подряд, вместо того чтобы, как все люди, спать, драим сортир. А тебе хоть бы хны! Уж лучше бы на кухню послали картошку чистить, по крайней мере можно было бы пожрать до отвала.
— Сырой картошкой не нажрешься, — парировал Сидоренко. — На кухне, мне сказали, еще хуже. Там шеф-повар — зверь. Ходит и ножом размахивает, того и гляди, зарежет.
— Интересно, чего он от нас хочет? — в такт собственным мыслям пробормотал Митя, погружая щетку поглубже в воронку. — Прицепился, как клещ…
— Шеф-повар? — переспросил сослуживец.
— Нет, конечно, наш комвзвода. У меня такое впечатление, он нас специально изводит…
— Очень правильное впечатление, — согласился Сидоренко. — Но ведь в этом нет ничего удивительного.
— Почему?
— У меня отчим — военный. Я уже давно привык к армейским штучкам. Когда он приходит поддатый, даже если уже два часа ночи и весь дом спит, подымает нас с матерью с постели и заставляет чистить ему сапоги и разогревать ужин. Потом усаживается в кухне на табурет и говорит: «Докладывайте!» Это значит, мы с матерью должны рассказывать о проделанной за день работе и о выполненных поручениях.
— Бред какой-то! — фыркнул Митя.
— Вовсе даже и не бред. Ты живешь по своим законам, а он — по своим. И с этим надо считаться и принимать как есть, — философски изрек Сидоренко. — Я вообще думаю, что жизнь нужно уметь любить такой, какая она есть. Не переживать, не страдать, не злиться. Обидел тебя человек — ну и ладно. Обрадовал — очень хорошо. По большому счету это одно и то же: грусть, радость, боль. Великий человек сказал: «Мир — театр, а люди в нем — актеры».
— Шекспир! — не преминул продемонстрировать эрудицию Митя, как жезл, воздев над головой унитазную щетку.
— Именно, — кивнул собеседник. — Поэтому и жить надо так, как будто играешь роль. По роли требуется радость — изображаешь радость, требуется страдание — вот вам. А внутри остаешься спокойным. Тогда уже не важно, народный ли ты артист, пекарь или чистильщик сортира — ты просто играешь очередную сцену из пьесы, только и всего. Отчим играет. Ты играешь. И я. И все вокруг. Раньше я думал, что никогда в жизни не возьму в руки оружие, вот из принципа не возьму! А теперь — беру, и ничего. И даже прицеливаюсь в мишень в виде человеческого силуэта.