— А в человека — сможешь?
— Запросто. Это тоже роль. Я играю стрелка, он — мишень, ничего страшного.
— Ну, ты даешь!
— Вот поэтому я и не скучаю по дому. Вы все скучаете, а я нет. Потому что по большому счету дом или казарма — это одно и то же…
Митя покачал головой и, разглядывая ерш щетки, невпопад сообщил:
— А меня на гражданке девушка ждет. Красивая!
— Девушка — это хорошо.
— Она тоже артисткой хочет стать. Как ты. И, знаешь, я думаю, у нее обязательно получится. Есть в ней что-то… такое… как тебе объяснить… необыкновенное!
— Вы что, пожениться собираетесь? — поинтересовался Сидоренко.
— Может быть, — ответил Митя, и от одного только осознания того, что женитьба на Оленьке — вполне реальная возможность, у него сладко закружилась голова. — Вот скажи, Витек, — обернулся он к собеседнику, стараясь разглядеть выражение лица склонившегося над унитазом Сидоренко, — скажи: а ты когда-нибудь любил по-настоящему? Чтобы на всю жизнь?
— Сложный вопрос.
— Вот и я так думал, что сложный. А на самом деле оказалось, все очень просто. Любишь — и все тут! Это очень важно, чтобы тебя на гражданке кто-то ждал. Кроме матери и отца (если есть), это не считается. По-моему, у каждого солдата дома должна быть девушка.
— Это ты ей на унитазе письма пишешь? — вновь высунувшись из-за перегородки, поинтересовался Сидоренко.
— Ей.
— Любовные?
— Естественно. Мы с ней уже целовались, — соврал Митя неожиданно для себя самого и покраснел.
К счастью, собеседник ничего этого не заметил.
— Я раньше тоже мечтал с кем-нибудь поскорее поцеловаться, — сообщил Сидоренко, — а потом понял, что есть в жизни вещи поважнее.
— Поважнее, чем любовь?! — ужаснулся Митя.
— Представь себе. Вот, скажем, как ты относишься к религии? — опершись ногой об унитаз, Сидоренко уставился на сослуживца.
— Бабушкины сказки, — небрежно усмехнулся тот.
— Может быть. А вот я изучал Библию.
— Чего? — не поверил Митя. — Зачем?
— Чтобы знать, во что верить. Там есть много чего любопытного. Например, десять заповедей. Слыхал о таком?
— Не-а.
— «Не убий. Не укради. Не возжелай жены ближнего своего»… Очень мудрые советы, если вдуматься.
— За такое чтение тебя вполне из комсомола могут погнать.
— Глупости.
— А я говорю: могут! Может, ты еще и молиться в церковь ходишь?
— Молиться не молюсь, а ходить хожу.
— Че-его?! — вновь ужаснулся Митя. Впервые в жизни он встретил человека, который вот так, запросто признавался, что ходит в церковь.
— «Чее-е-е-его?!» — передразнил его Сидоренко и засмеялся. — Ты мне моего отчима напомнил. Он тоже так говорит: «Че-е-его?», когда чего-нибудь не понимает. Он матери такую взбучку закатил, когда про Библию узнал. Вопил, что его из-за меня могут из войск погнать и из партии и он эту макулатуру в доме не потерпит.
— Ну, тут он прав, по-моему, — сказал Митя.
— А по-моему, нет. В конце концов, сапоги я ему могу начистить, а вот что читать — это уж я сам как-нибудь для себя решу…
— Странный ты. На твоем месте я бы вел себя по-другому. И с чтением, и с отчимом. Я бы над собой так издеваться не позволил, уж это точно, — восклицал Митя, надраивая ершом унитаз. — Я бы его кочергой огрел. Или какой-нибудь дубиной. Он бы сам мне сапоги по ночам чистил.
— По-моему, это у тебя в поезде книжку отобрали, верно? — без ехидства, просто констатируя, напомнил Сидоренко. — Что-то я не заметил, чтобы ты проявил себя отчаянным борцом за справедливость.
— Просто кочерги под рукой не было, — буркнул Митя.
— Если честно, я тоже вначале думал: надо отстаивать собственное достоинство и все такое. А потом, проанализировав хорошенько и опять-таки почитав Библию, я понял, что мое достоинство тут ни при чем. Просто отчим пытается сам себе доказать свою значимость. На него какой-нибудь полковник наорет, он напьется, а потом заявляется домой и душу отводит. Слабый человек, что поделаешь!
— По-моему, наш комвзвода чем-то его напоминает, ты не находишь?
— Школьник? Не знаю. Я еще его не понял.
— А вот я понял! — запальчиво воскликнул Митя. — Дурак дураком, и больше ничего. Долдон.
Сидоренко с сомнением пожал плечами и, переместившись к писсуару, проговорил: