Петухов сидел за столом, серый и измученный. Он не встал на приветствие Григория Онисимовича и невыразительно поздоровался. Потом вдруг выскочил в приемную и принес оттуда бутылку «Перцовки».
— Давай по-старому, по-фронтовому, не чокаясь. Выпили.
— Ты, наверное, Григорий, думаешь, я тебя из-за драки пригласил? Нет. В том деле сам разбирайся. Думаю, выпутаешься, не маленький. Я тебя видеть хотел, просто посидеть с тобой. Устал я… Ты тоже устал?
— Уставать нам некогда. — Григорий Онисимович чувствовал, что директор что-то недоговаривает, хочет сказать, а не может. — Жизнь не сахар. Вчера Дашка пошла в магазин, стояла пять часов, хлеба не подвезли. Где это ввдано, чтобы в хлебном крае хлеба в мирное время к столу не было.
— Это временные трудности, Григорий. Кто-то что-то не учел, куда-то не туда послал.
— Не надо этих припевок, Леонид Константинович. А в Ростове, что ли, тоже временные трудности? За хлебом давятся. И реформа денежная, когда мы с Дашкой все с себя продали, — временные трудности. Сколько я сейчас получаю? Рубль с полушкой?
— Ладно тебе, знаш-кать, не все так плохо. Вон у тебя Дашка — девка хоть куда. Когда на свадьбе гулять будем?
— Не знаю. Сам видишь, жениха ей нет в этом проклятом городе, да и приданого у нее — вошь на аркане. Стыдно в кино сходить, не то что на свадьбе невестой сидеть.
— А это не вопрос, Григорий. Была бы лошадь, а узда найдется.
— Что-то не получается у нас с тобой разговор, Леонид Константинович. Зачем вызвал? Хочешь спросить про мордобой, давай, не стесняйся, я отвечу, скрывать нечего.
— Я же сказал, не потому захотел с тобой встретиться. Тяжело мне, Григорий. Живу, как последний день, а никому это не нужно.
— Так брось начальствовать. А? То-то же! Не сможешь уже, не захочешь простую воду пить после вина. — Григорий Онисимович тяжело поднялся, осушил стакан «Перцовки». — Пойду, а то я вчера ничего не наработал, да и сегодня у тебя просижу. Что в получку буду брать?
— Постой! — Петухов, словно неожиданно, принял наконец решение: — На вот, посмотри. — Он протянул старику клеенчатую папку.
Григорий Онисимович читал медленно, шевеля губами. Потом поднял голову и потерянно спросил:
— Что же будем делать? По миру пойдем? Где же правды искать?
— Вот и я не знаю, Онисимович, куда бежать, куда податься. Теперь понял, зачем я тебя позвал? Больше некого. Люди и так стонут. Как же я им эту грамоту покажу? Ты человек поживший, опыт у тебя большой, давай вместе думать.
— А что тут думать? Тут вешаться надо, а не думать. А рабочим все равно завтра надо объявить.
— Ты вроде, Григорий, и меня в чем-то обвиняешь.
— На двух конях все равно ездить не получится. И мне тебя не жалко. Ребятишек лучше пожалею, что без молока теперь останутся. — Старик выпил еще и яростно ударил себя ладонью по голове. — Что ж ты там думаешь, Никита Сергеевич?
— Да он-то, наверное, и не знает про все эти безобразия.
— Не знает… они все ничего не знают!
Когда Григорий Онисимович открыл дверь в сенцах, то услышал, что как будто кто-то шмыгнул по квартире. Он прислушался, не сходя с порога, но стояла пронзительная тишина. Не слышно было даже привычного Дашкиного сопения. Осторожно сняв сапоги и размотав портянки, старик попытался включить свет на кухне, чтобы перекусить. Но света не было. Тогда он стал шарить по столу, чтобы найти спички и зажечь керосиновую лампу, которая на всякий случай всегда стояла под рукой. Вдруг Григорий Онисимович явно услышал звук открываемого окна. Он схватил спички и, не зажигая лампы, бросился в Дашкину комнату. Он ожидал увидеть что угодно — но только не это! У окна, полуголый, стоял московский писатель, пытающийся натянуть брюки, а Дашка, совершенно нагая, дергала неподдающийся шпингалет…
33. Крыло надежды
Бытовки были своего рода клубом, хотя, конечно, никому такое сравнение в голову не приходило.
По утрам в женской делились друг с другом своими новостями, секретами, спрашивали у подруг советов, которым, впрочем, почти никогда не собирались следовать, и каждая выходила из раздевалки обогащенная кусочком чужой радости, удачи, а случалось, и разочарования.
А сегодня событие! Вере Шахназаровой муж привез из командировки, из Ленинграда, нижнее белье нового необычного фасона. Это был лифчик с замочком сзади вместо петелек и эластичные трусики, такие, что никакая резинка внизу уже была не нужна.