– А ты чего?
– А чего я? — Ты ж сам велел: Устав церковный — честь, знать и блюсть. Во избежание и для процветания. Отвечаю тому подсылу тихо: «Я вчера твоему хозяину добрые слова говорила. Он мне худыми ответствовал. Хочет доброе слово иной раз послушати — за худое пусть заплатит. По Уставу Ярославову — шесть гривен. Три — мне, три — митрополиту. Но можно — все мне. Чтоб хозяину твоему позора не было».
Дословно формула «Устава» выглядит так:
«Аще кто зоветь чюжюю жону блядью: великых бояр — за сором ее 5 гривень золота, а митрополиту 5 гривень, а князь казнит; а будеть менших бояр — за сором ее 3 гривны золота, а митрополиту 3 гривны золота; а будеть городскых людий — за сором ее 3 гривны серебра, а митрополиту Ъ гривны серебра; а сельскых людий — за сором ее гривна серебра, а митрополиту гривна серебра».
Всё законно: Цыба — вольная женщина, живёт в городе. А что митрополита из раздачи серебра выкинули — так досудебные соглашения сторон местными законами не запрещены.
– И что ж — вот все так серебра и притащили?
– Не, не все. Один замуж звал, другой завалить хотел. Этого Лазарь чуть не убил — углядел как тот меня… Ещё одного Резан на кулаках со двора вынес. А двое — слуг вовсе не прислали.
– А кто прислал — ты с ними как?
– Помнишь, у меня панева такая красная была? Хороша была да сносилася. Я её на полосочки порезала да и продала. По десяти гривен за ленточку. Совет покупальщикам давала: который повяжет купец такую ленточку на нос лодейки своей — на Стрелке того и трясти не будут.
Русская классика, 19 век. Щедрин, Гоголь описывают манеру российского чиновничества в моменты вскипания общенациональной борьбы со взяточничеством, передавать функцию приёма подношений на нижние уровни бюрократической иерархии. Когда писарю следовало давать не «красненькую» (ассигнацию в 5 рублей), а «беленькую» (25 рублей). Зато столоначальник — ни-ни! Не берёт. Абсолютно неподкупен, не предвзят и незапятнан.
Изощрённость русской взятко-брательно-дательной мысли и в среднем средневековье позволила туземцам воспринять эту технологическую идею без подробных объяснений и разжевываний. Одним лёгким женским намёком и подмигом.
– Зачем?
– Так… мы тут, было время, вовсе без денег сидели. А в дому-то… того нет, сего нет. Думала Лазарю помочь. Ему в церковь идти — кафтана приличного не сыскать. По ночам плакала. Да уж… А — не вышло: он же скотницу у себя держит, серебра тайком не досыпать. А начни объяснять… он и убить может — честь его, вроде, замарала. Ну… посулы да подношения взяла.
Цыба вдруг перевернулась, навалилась и, яростно вкручиваясь в меня грудями, страстно зашептала в лицо:
– Ванечка! Миленький! Возьми денежку! Возьми себе, не побрезгуй, пожалуйста! Отдай серебро моё Лазарю. Ведь пропадёт же парнишечка! Ведь и вотчину свою тверскую заложил! Ведь с шести пар сапог ни одних гожих нет к Боголюбскому идти!
Забавно. Бывало, что при столь явно выражаемом женщиной экстазе, в мозгу инстинктивно возникал вопрос:
– И сколько же за это придётся ей отдать?
Могу представить ситуацию с движением финансов в обратную сторону:
– И сколько же за это можно получить? Если уж она так разогрелась?
Но вот такой вариант уговаривания:
– Возьми меня, чтобы тайно взять у меня, чтобы, как своё, отдать моему…
Как, всё-таки, богата, разнообразна и изощрённа сексуальная жизнь на «Святой Руси»! Сколь примитивно, упрощённо мы оцениваем технологические изыски наших предков в этом поле! Надо учиться, Ваня.
И мы продолжили. Третью серию.***
В душнике ещё темным-темно, а под дверью уже Салман скребётся:
– Сахиби, Лазарь пришёл. Говорит: к князю собираться пора.
Куда она вчера мои порты закинула?
Очень точно Антонов сказал. Приставать к женщинам, будучи в штанах — разновидность мазохизма. Но куда же она эту «границу» вчера зашпындорила? А, нашёл. Натянул, вышел в прихожую.
Это помещение, перед входом в господскую спальню, в княжеских и боярских теремах часто «гридницей» зовут: здесь на полу спит стража господская. Когда сенные девки-служанки по зову госпожи туда-сюда бегают — воды, там, принести, или наоборот, то молодые парни-гридни пробегающих девок по ножкам поглаживают. Девки повизгивают, но не сильно — господа от шума злиться начинают.