Мы, наверное, тоже штук несколько подняли. Воротников городских — точно. Вылезла пара таких… шалунов:
– Ути-ути… кака красавица идёт! Длинна-ая. На всех достанет.
Придурки. Я не только достану, я и — извлеку. Заколебали. Если и дальше так будет — в шаманы переоденусь. Лучше по епископскому городу волхвом ходить, чем по земле Русской — бабой.
Десятник, однако, «шалунов» унял, калиточку приоткрыл, наружу выпустил. Ребята домой пошли, а я — лодочку искать.
Как ни странно — всё путём. И лодочка на месте, и бабёнка какая-то под ворохом тряпок посапывает. Мужик на песочке сидит, думу думает. Палочку стругает.
Чем-то похож на Перемога. Был у меня в здешней жизни такой персонаж. Из Киева нас с Фатимой увозил. Чтобы пришибить дорогой. Вышло… несколько иначе.
Пять лет прошло — всего ничего. А сколько поменялось. Во мне, мир-то — как был, так и остался. А ножик Перемогов я до сей поры с собой таскаю. Память, однако. О чуде — живой остался.
– Здрав будь, человек добрый, не меня ли ждёшь-поджидаешь?
– Хыр-пыр. Плат сними. Ага. Тебя. Лезь в лодию. На нос! Хр-р-р… пошла, родимая. Весла возьми, дура.
– А в морду?
Мужик и язык проглотил. Не жуя. После чуток прокашлялся:
– Э-э… Х-хыр. Ну, лезь сюды. Кормило-то удержишь? Оглоблища.
– Ещё мявкнешь — зубы выкрошу.
– Х-ха. Здорова ёлка, а ума ни на сколько. В бабское платье влез, а говорить по бабски не разумеешь. Меня Хрипуном кличут. Тебя звать Щепетуха, её (он кивнул в сторону глупо моргавшей со сна, выбравшейся из-под овчины, женщины) — Сторожея. Она мне сеструха. Троюродная, вроде. Ты при ей — служанка. Отливать будешь — только сидя. И подол подбирай. Мокрохвостка. Идём в Ростов по делу. Торговому. Тебе — невнятно. Ну, и ей — святым местам поклониться. По болячкам. По бабским. Будешь бухтеть — в реку вышибу.
Как-то я спец. задание гос. уровня несколько иначе представлял. Хотя, если подумать… Вспомни, Ваня, свой Деснянский поход. Какие бы славы, слова и деньги не воздвигались в начале, дело всегда сводится к простейшим вещам: что ел, как спал, хорош ли стул… у конкретного человека. А что этот человек попутно решает судьбы государств и народов… ваши личные проблемы. Микрофлору толстого кишечника — это не волнует.
Хрипун соответствовал своему прозвищу: хрипел, сопел, ругался и сплёвывал. Как вошли в Нерль Клязьменскую, в её низовых петлях я разок лажанулся с управлением. Обругал меня витиевато и пересадил на вёсла. Можно, конечно, и возразить. Но кормщик он лучше. Пришлось грести — дело пошло быстрее.
До чего ж неудобно в таком одеянии греблей заниматься! Платки на лицо съезжают, подол в ногах путается… Это ещё хорошо — на мне всякого нижнего нет. В затянутом корсете 18 века я бы тут… или, к примеру, стрингами в потной заднице по лодейной банке…
Ванька-оптимист. Хоронить понесут — и там повод найду сказать: «могло быть хуже». Греби-греби. «Зверь лютый» в юбке-трёхполке.
Бабёнка проснулась, согрелась под лучами вставшего солнца, уселась на носу лодки, бездумно уставилась в текущую навстречу воду. Хрипун поглядывал мне за спину, изредка сдвигая кормило в ту или другую сторону. А я впал в транс. Вполне по совету от Мономаха:
«Если и на коне едучи не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то „господи помилуй“ взывайте беспрестанно втайне, ибо эта молитва всех лучше, — нежели думать безлепицу, ездя».
Это — совет наезднику. А что делать коню? — Шагать. Или, в моём случае — вгрёбывать.
Год назад мы проходили этим же путём в обратном направлении. Шли с Лазарем и его хоругвью. Два десятка молодых, здоровых парней. Азартных, весёлых, полных надежд. Большинство осталось на Бряхимовском полчище. Кто-то разошёлся по домам. Лазарь стал… «деревянным» послом, Резан — ленивым безопасником. Была команда, со-дружество. Осталось… А всего-то год прошёл. Хочется сказать что-то умное. Или чужое вспомнить:
«Несправедливо жизнь устроена — близкие люди — далеко, далёкие — близко, а недалёкие — сплошь и рядом».
Кстати о недалёких:
– Слышь, Хрипун. Давай-ка вёслами поменяемся. Русло — прямое, тут и я по-рулю.
Мы поменялись местами и продолжили. Длина Нерли под триста вёрст. Нам столько не надо. Нам — полтораста вёрст до Ухтомы, потом ещё сорок до Суходы, а там — волок и вниз, в Ростовское озеро, в Неро.
Здешний путь активно используется корабельщиками, но такой жёсткой системы, как на смоленском «греко-варяжском» куске — нету. Тех порядков, что я у Вержавска видал — здесь не сделано. У Ростика — проходящая лодейка к берегу не пристанет, лодейщики — лагерем, где хотят, не встанут.