«Дорога — направление по которому русские собираются проехать». Направление мне указали — сщас сделаю дорогу.
Закон, сами знаете какого английского Исаака — суров и повсеместен. Прикрывая, с трудом выдернутой из плотных объятий её бёдер рукой — её затылок, я, направляемый и подгоняемый более всего тем самым Исааком и центром тяжести нашей общей с ней системы, устремился к двери сараюшки. Которую и выбил с налёта своей тыковкой. Больше — нечем, всё остальное — занято.
Дверка хлопнула, мотнулась туда-сюда за моей спиной, но это уже было не интересно: имея центр тяжести, висящим у меня на животе… да ещё непрерывно выгибающийся… и впивающийся в губы и… и в куда попало… а на пальцах у неё — типа, когти… синяки, блин… спина — в полоску, морда — в крапинку… ну и фиг с ним… мне оставалось только подсовывать точку опоры. Точки. В смысле — ноги. Мы стремительно проскочили насквозь этот… кажется — курятник. В конце сарая оказалась вторая дверка. Которую я тоже вышиб. Тем же самым. Дальше было что-то вроде амбара. Высокого. Полупустого. С кучей мешков в середине.
Скорость я уже набрал приличную, как истребитель в пикировании — взлетел без проблем. Мужчины вообще в таких ситуациях легко взлётывают. А потом, естественно, падают. Что я и сделал, споткнувшись. Врождённые инстинкты остаются при мне: ценное — женщину и водку — при падении надо сберечь. Поэтому я оказался на спине, она на мне, нос к носу. Я ещё как-то пытался сообразить — где я, что я, к чему это я… Но Манефа рывком вытащила из под себя разделявшие нас тряпки и, с несколько озверелым выражением лица…
Правильное слово — обрушилась. На… ну, что торчало — то и попало.
Как ей удалось, при отсутствии опыта и навыка…? — Повезло. Мне. Я ж говорю: Богородица — щастит. А то ведь… могли быть невосстановимые потери. При таком произведеньице массочки скромной игуменьи на таковое же ускореньеце… Термин «членовредительство» — бывает очень точен.
А жо поделаешь? Только личным примером. По Кочергину: «Или закусив губу и поранив член, или глядя с прищуром на порносайт и намозолив потную ручонку». Я бы сам — может ещё и подумал… Но… А сайтов тут — вообще никаких.
Как известно от того же Исаака: «сила действия равна силе противодействия». Хотя и приложены к разным телам.
Уточню: и к разным местам. Этих тел.
Если я просто зубами скрипнул от остроты и неожиданности ощущений, то Манефу пробрало… глубже. Вскрикнув, она упала мне на грудь. Пережив, за пару вздохов, свои, неудивительно болезненные ощущения, она, утратив свою озверелость и криво морщась, начала, было, подниматься, отодвигаться и сниматься.
Не в смысле: сниматься в…, а в смысле сниматься с… Но тут уж я воспротивился. Захватом за её «тазик бедренный». Пару раз мы перекатились, сваливаясь всё ниже, к подножию этой горы мешков с чем-то… сыпучим. Зерно какое-то. Рожь или овёс, сквозь мешки — задницей не разобрать. После чего, оказавшись в почти классике, я смог повести «первую скрипку». Не Шуберт, конечно, со своими симфониями. Только «шу-уш, шу-уш…» от движения одежды по мешковине.
Сперва, кажется, она возражала. Потом — смирилась и терпела, потом, типа, начала оживать. Не суть. Суть… вы отбойный молоток остановить пробовали? — Можно. Если воздух перекрыть. Да и то… Я не профессионал-ныряльщик, но минут десять… этого дела… смогу и без воздуха.
Упав мокрым от пота лицом в пыльные мешки, я пытался отдышаться, остыть. И одновременно поглаживал прохладное тело женщины рядом. Как, всё-таки, занимательно меняется ощущение температуры в процессе… процесса.
– Ты как?
Она неопределённо двинула бровью, накрыла мою руку у неё на животе, своей рукой. Больно. Прошлый раз… лучше было.
– Что ж, значит есть причина повторить и улучшить.
«Ещё раз и лучше» — давняя математическая мудрость. И не только в математике.
Она собралась что-то ответить, как вдруг взгляд её стал «слушающим». Через мгновение и я услышал: в курятнике кто-то ходил.
– Кого это там черти принесли?
– Молчи! Господи…!
Манефа судорожно завозилась, вытаскивая из-под себя одежду, пытаясь поправить сразу и платье, и платки, и найти слетевшие, во время нашей гимнастики, тапочки.
Тут дверка, невидимая нам из-за горки мешков, явственно стукнула. Недолгая пауза, ни звука, ни движения. Раздосадованный мужской голос:
– Нет никого. Утёк, сука.
И другой, усталый и сдержанно-нервный:
– Может, эта дура соврала. Не то место указала. А он сидит где — и над нами посмеивается.