– Ни чо. Не долго-то насмешничать. К лодейке-то выйдет. Ладно, пошли.
Дверка хлопнула, шаги удалились, Манефа, сидевшая замерев с открытым ртом, подскочила. И была сдёрнута мною снова на мешки. Она суетилась, дёргалась. Пришлось навалится на неё, закрывая рот ладонью. Суетня — усилилась. Кажется она, решила, что я приступил к немедленному исполнению своего математического обещания. Насчёт «ещё раз…».
Приятно, конечно, что мои способности так высоко ценят. Но — не. Не сейчас.
– Тихо. Там может быть засада.
Мой шёпот прямо ей в ухо, хоть и с задержкой, сопровождающейся елозеньем и взбрыкиванием, дошёл до сознания. Она затихла.
Мы внимательно послушали тишину.
Как справедливо сказано в «Трудно быть богом»:
«Беззвучных засад не бывает».
Хомнутые сапиесы настолько грязные существа… Постоянно загрязняют собой воздух, воду и почву. И акустику — тоже.
А хорошо, знаете ли, лежать на взрослой, нехудой женщине. Приятно. Тепло и… и волнительно. Тут такие есть, если кто помнит, выпуклости и впуклости… С изгибами и колебаниями…
Она уже начала дышать… да и я тоже ощутил… в некоторых пострадавших местах и членах…Пришлось слезать и залезать. На вершину горки.
Конечно, будешь задумчивым: никого нет. И в курятнике — аналогично.
Прежде, чем лезть дальше — хорошо бы понять. Типа: а что это было?
– Что тут у вас происходит? Откуда мужики по женскому монастырю — толпами шляются?
Постоянно перебивая сама себя междометиями по поводу целостности и чистоты своей одежды, несколько пострадавшей от наших… экзерцисов, мать Манефа ввела меня в курс дела.
Честно говоря, с этого бы и следовало начать. Но она так взволновалась от моего присутствия… а я — от её. От её обнажённого тела…
Ну и что — что одетая?! А под одеждой?! Я же помню!
Когда прошлым летом в монастырь привезли бывшую княгиню Суздальскую — Манефа сильно сомневалась и возражала. Нет, об истории из «кожаного свитка» она, конечно, ничего не знала. Но постриг княгини был чреват… А уж её характер… Однако: «объятия любви Христовой открыты для всех страждущих». Спорить с Феодором она не рискнула.
Соответствующие ритуалы были проведены в ускоренном темпе по сокращённой программе. Взамен длительного предварительного периода послушествования, приуготовления к роли свидетельницы «славы Божьей» (послушник, послух — от одного корня, смысл — свидетель), княгиню, даже не дав попоститься, постригли прямо в инокини. Епископ, самолично проводивший ритуалы, немедленно снова уехал из Ростова, а Манефа осталась с новой «сестрой» в хозяйстве.
Отношения между женщинами сразу стали неприязненными. Княгиня не терпела ничьей воли над собой. Однако искусно прикрывала своеволие — показным смирением. Куда более опытная, искушённая в интригах и хитрых речах, старшая, высокородная… просто — более умная и жизни повидавшая, нежели Манефа, она, где — хитростью, где — лаской, подчинила себе большинство монастырских насельниц. Манефа чувствовала, что созданный годами её жизни монастырь, в который она вкладывала столь много сил, времени, души своей, расползается и рассыпается. Уже и пресвитер, приходивший в монастырь отводить молебны, прежде заходил к сестре Софье, а уж затем к матери Манефе.
Возвращение к зиме Феодора в город, несколько смягчило конфликт. В монастыре были построены новые кельи. Куда, сквозь скрежет зубовный игуменьи, была отселена Софья. С присланной от епископа монахиней в роли служанки.
Такое отселение и радовало игуменью, удалением непокорной инокини от остальных насельниц, и бесило проявлением особого статуса, экстерриториальностью высокопоставленной экс. И — необходимостью несколько менять прежний образ жизни, сложившийся в монастыре.
Одним из таких изменений была замена попа в монастырской церкви. Монахини сразу зашушукались: высокий, статный, широкий в плечах, с длинными седыми волосами и большой окладистой, как серебро белой, бородой, священник — взволновал их души. Почти все насельницы сходу переменили платье на более привлекательное, целое, чистое и новое. Начали уже и глазки строить, и взоры томные кидать. Нет-нет! Не следуя планам хитроумным, а просто по естеству своему. Внимание многих глаз, обращаемое на попа, позволило вскоре заметить, что седой красавец поп и новая монашка, прислужница Софьи, имеют какие-то общие дела, каждый день встречаются накоротке.
Ассоциации у русских людей… направлены однозначно. Домыслы обиженных в душе, доносимые до игуменьи, были многочисленны, а сообщаемые подробности — красочны. Манефу от них в жар кидало, спать не могла. Но игуменью более волновали не внутренние монастырские сплетни, и даже не вызываемые доносами разнообразные картинки собственного подсознания, а грязные слухи, которые начали распространятся в городе о монастырских жительницах вообще.