Горькие слёзы матери, проливаемые о мучениях сыночка своего, тронули сердце Манефы. Софья же, отринув прежнюю свою высокомерную манеру, нижайше просила прощения у игуменьи за дурные дела и да злые слова, прежде сделанные и произнесённые. Даже и на колени пасть пыталася в раскаивании душевном. Ибо злобствовала по недомыслию, ибо, по приходу своему в обитель, полагала Манефу — «псом цепным владыкиным», а все упрёки её — стремлением злорадостным унизить да ущипить бедную инокиню, заточённую в монастырь волею сурового и жестокосердного Феодора.
Растроганная жалобными мольбами и горючими слезами бывшей княгини, мать Манефа и сама всплакнула с ней на пару. После же поклялась помочь душе страждущей. Для чего велела Софье ждать, после наступления темноты, у ворот монастырских, собравшися в дорогу.
В рассказе была деталь, которая мне показалась странной: а с чего это Софья пошла к нелюбимой ею игуменье просить помощи? Но Манефа просто объяснила: пребывающая в паническом беспокойстве о своих сыновьях мать — кинется упрашивать любого, кто, в её горячечном воображении, помочь может.
Другой вопрос: а что ж Софья — Сторожею не расспросила о сынах? — тоже получил правдоподобный ответ: «приставленная» монашка, видать, сразу мою спутницу захомутала, с княгиней поговорить толком не дала.
Манефа подгоняла меня, заставляя переодеться в принесённые ею тряпки. Подрясник, на мой вкус — весьма неудобен. Камилавка с кафтырём… да ещё большой тёмный платок сверху… Монастырская одежда ещё более «стреноженная», нежели просто женская. Нормально двигаться, видеть, слышать… просто дышать в ней — для меня проблемно.
Вспомнился мне Киев и Фатима, выгуливавшая «княжну персиянскую» по боярскому двору в пыльном мешке с решёткой-намордником из конского волоса. Смысл тот же: ничего не видеть, ничего не слышать, ничего никому не сказать. Ходить меленько, медленно, степенно, благочинно и благолепно, смирно и смиренно…
Смысл один — что инокине божьей, что наложнице гаремной: наряды — «укороченная узда». Чтобы — «смирилась подо мной».
Манефа подгоняла и поторапливала, тащила за руку, суетливо оправляя косо и неумело надетые тряпки.
– Ванечка, родненький, давай-давай, быстрее, не дай господи — увидит кто… вылезают посреди ночи из келий… не спиться им, бестолочам… пойдём-пойдём, миленький, в воротах убогая моя стоит… она вас до лодочки проводит… из города выведу… извини, родненький, только лодочку и смогла найти, самому грести придётся… вот серебра чуток на дорожку…
– Манефа, ты что-нибудь Софье про меня сказывала?
– Нет… как можно, миленький, я ж с прошлого раза помню — про тебя, про нас — ни слова… сказала — гонец княжеский… а кто, что… ой!
Из тени монастырских ворот нам на встречу шагнула довольно высокая крепкая женщина в тёмном монастырском одеянии.
– Так вот ты какой… гонец Андреев. Вещи свои возьми. Ярыжки владыкины у меня в сенях бросили.
Она подала мне узел. Знакомый. В нём всю дорогу хранились мои вещи, взятые из Боголюбова. Внутри прощупываются мои «огрызки»… кафтанчик «бронебойный»… мелочёвка… а вот горловина завязана не по-моему. Затянуто намертво.
– А как же сторожиха твоя? Не шумнёт?
– Не. Набегалась за день, орясина. Спит без задних ног.
Софья внимательно посмотрела по сторонам, негромко властно скомандовала:
– Поспешим же. Не то — прознают изверги.
Так я впервые увидел эту легендарную женщину. Слава о её красоте и уме пережила столетия. Множество летописей, слухов, сплетен, народных преданий приписывают ей преступления, которых она не совершала, и умалчивают о реально содеянном. О её влиянии на важнейшие события этой эпохи.
Так было в РИ. Однако в полной мере её таланты развернулись в моей АИ. Где я, зная и видя столь необычайного человека, просто не мог позволить себе оставить сей блистающий диамант втуне, не подобрать ей достойной оправы. Дела, чтобы и ей — по плечу и в радость, и мне, с Русью Святой — на пользу.
Манефа, вздрагивая от каждого шороха, вывела нас за ворота монастыря, и компания черниц, шелестя подолами, тёмной струйкой потекла по погружённым в темноту переулкам славного города Ростова Великого.
«Чёрное в чёрном».
Дамы периодически ойкали, охали и крестились, я — утирался. Всё-таки тащить два мешка — со своим «приданым» и с «тормозком на дорожку» — тёпло. Особенно — в этих… тряпках. А уж нае… споткнуться на здешних колеях в таком макси… и с занятыми грузом руками… м-мать!.. просто запросто!