Лихая бабёнка. И как Андрей с ней 17 лет прожил? Или это у неё с «голодухи» после года монастырского житья-бытья? Впрочем, ничего особо непристойного, мне позволено не было. Так только — подержался малость. «Динаму включила»? А как же мы в одной лодочке пойдём? Если она так и дальше будет… Я ж ведь не удержусь. Как потом с Андреем разговаривать?
Мы обходили город по длинной дуге. Какими-то буераками, кустарниками, болотцами. Потом под ногами заскрипел песок.
– Вёсла возьму. Ждите. Тута.
«Убогая» ткнула пальцем вниз и в два шага растворилась в окружающей темноте.
– Постой здесь. Мне на минуточку. В кустики.
И Софья аналогичным образом исчезла в другую сторону.
Какие в такой темноте «кустики»?! Зачем? Глаза выколоть? Или это просто эвфемизм? А сама отошла на пару шагов и присела? — Звуков нет. Не журчит.
– Пошли.
Рядом из темноты возникла наша проводница с двумя вёслами на плече.
– Погоди. Она отошла тут.
В этот момент в нескольких шагах от нас, в той стороне, куда удалилась в поисках кустиков княгиня-инокиня, раздался её громкий, командный голос:
– Здесь они! Сюда! Бегом!
Я… апнул.
Я стоял открыв рот. Говорят — так лучше слышно. Когда прислушиваюсь — у меня это инстинктивно. Тут рот закрылся. Со щелчком.
Вот бл…! Так это… получается… что она нас…
– Лодка где?! Выводи!
«Убогая» отшатнулась от моего шипения ей в лицо. Долго — пару секунд — непонимающе смотрела на меня. Потом, резко развернувшись, ткнула рукой в сторону:
– Тама.
Ё… мать! Неразличимые в темноте вёсла на её плече, при повороте врубили меня по уху. Очень твёрдо. И очень неожиданно. Я отлетел в сторону, запутался в идиотском подоле подрясника, споткнулся, упал лицом в песок.
Когда подскочил и смахнул мусор с глаз — было уже поздно: в той стороне, куда ушла Софья, где, и в самом деле, были какие-то кусты — загорелся факел. Его неровный, тусклый, красноватый свет озарил кусок озёрного пляжа, на котором мы стояли, часть водяного зеркала с почти незаметными, медленными, ленивыми волнами. Группу бородатых мужчин, выскакивающих из кустов на открытое место с дубинками и мечами в руках, Софью, стоящую возле кустов с протянутой в нашу сторону рукой, «убогую» с веслами на плече и раскрытым ртом… Я кинулся в другую сторону.
Обманчивый, пляшущий свет факела превращал всякую неровность в глубокую тень, выглядевшую настоящим рвом, длинный подол путался в ногах, я сумел подхватить его руками, тут же споткнулся на ровном месте, упал, вскочил и, ещё не успев разогнуться до конца, получил удар в голову. Как… как свет вырубили. У меня в мозгах — точно.
Эта «Святая Русь»… это такое место… дубьё в голову — постоянно. И постоянно — больно. Почему-то я не могу привыкнуть к этой боли. К острой короткой боли в момент удара. Говорят — «вспышка», «взрыв»… не знаю… Для меня лично — именно так, как оно есть. Как удар окованного конца тяжёлой дубинки по кости. По моей, черепно-затылочной.
«Вспышка», «взрыв» — комплекс внешних раздражителей. Свет, звук, запах… Их много, они разные, доходят постепенно. Растягиваются во времени.
«Ё-моё! Красота-то какая!» — праздничный салют.
А здесь… До меня «раздражитель» доходит сразу. Одномоментно. Не бз-з-з-зды-ы-ы-ынь, о-о-о, а-а-а! ух-ух! ох-ох… А — тук. И — брык. «Брыка» — уже не чувствуешь.
Но очень хорошо, долго, подробно и разнообразно, чувствуешь возвращение в себя. «В себя», в этой ситуации — не то место, куда хочется вернуться. Совсем, знаете ли, не… «Прощайте, скалистые горы…». И век бы вас больше не видать. Погулять бы где, в кино, там, сходить, цветочки понюхать… Только — не «в себя».
Однако, когда бьют сапогом в солнечное, когда начинаешь судорожно захватывать ртом песок, вместо воздуха… А дышать-то им не удаётся. Почему-то… И пошли судорожные отплёвывания… А рук-то — нет. Потому что они… они где-то есть. Там, за спиной. Но опереться на них не удаётся. Потому что связаны. И кашель переходит в неудержимую, неостановимую, не дающую вздохнуть…
С этого и начался мой вляп в «Святую Русь». Знакомо, плавали-знаем. Но знания — полного иммунитета от мордобоя не обеспечивают.
Хорошо, что я сегодня только завтракал. Очень давно. И — легко.
– Подними. И морду ему утри.
Меня вздёргивают на колени. Чем-то жёстким, кожаным утирают лицо, сметая с ресниц песок.
Ничего. Фигня. На Волчанке хуже утирали. Там было страшнее. И от ощущений, и, главное, от непонимания, от внутренней паники при общении с мохнатыми троглодитами и трёхающими лошадьми. А здесь паники нет. Так… лёгкий ужас. Уж я-то теперь знаю! Это ж всего-навсего «Святая Русь»! Прорвёмся!