— Пустите обогреться…
По-видимому в его голосе Прохор уловил что-то знакомое. Он потихоньку отстранил жену за притолоку, пропуская бородатого человека в сени, не проронив ни слова, пока не вошли в горницу, освещенную лампой. Молча, с настороженной наблюдательностью хозяин измерил взором пришельца.
— Что, Прохор, не узнаешь? — сказал Рождественский, пошатываясь. — Не ожидал ли ты меня на «вороном скакуне»? впрочем — не мудрено. Я и сам из многих рассказов — устных и печатных — прежде все по-иному представлял. Красиво изображались героические приключения разведчиков. А вот у меня все не — оброс бородой, измотался…
— Александр Титыч! — сдавленно воскликнул Прохор и засуетился, отыскивая место для гостя. — Титыч вернулся!
— Он самый. Воды, ради бога, воды… Умираю от жажды.
Будто звучным колоколом Проход загудел на жену, махая руками:
— Не годится вода. Молочка! Подавай теплого молочка. Измучился как, а? садись-ка вот. А мы все ждем… Ты слышишь, — понизив голос, он почти зашептал: — Загудело-то как у наших? Небось, слышно и в Ачикулаке! Русские возвращаются. А думалось, когда все это будет?
Рождественский тяжело опустился на табуретку.
— Возвращаются, конечно. Ты что же, не верил в это?
— Да что ты, Александр Титыч! Ну, давай молочко, баба!
Откинувшись головой к стене, точно в полузабытьи, Рождественский произнес устало:
— На зубах песок, а на сердце — камень…
Выставив перед собой дебелые руки, жена Прохора поднесла кувшин с молоком.
— Попейте, пожалуйста, — склонясь, говорила она грудным голосом. — Тепленькое, вот словно знали, в печке грелось.
— Если уж такая ласка, — взяв кувшин, сказал Рождественский. — Вот это нектар! Спасибо вам, добрые люди. Вот так животворное!
— Александр Титыч, в степи не довелось встречать Парфенова? — спросил Прохор. — Слышно, объявился он там.
Глубоко запавшие глаза Рождественского засветились. Усмехнувшись, он сказал жестко:
— В степи-то его разгадали. И шлепнули!
Другой такой же объявился в Ищерской.
Рождественский привстал.
— Что же, и этот действует теми же методами?
— Хаты моей он не знает, а я встречь не попадаюсь, не знаком. Приходится сторониться. Расхаживает, ищет «вчерашнего дня».
— Не хватало вам — зарыться лицом в землю да отсиживаться…
Прохор покачал головой.
— Делаем, что в наших силах, Александр Титыч…
— А этого «новичка» порешить не можете?
— Легко так сказать, а сделать в теперешнем положении…
— Делать тяжелей, это я знаю. Но еще тяжелей сидеть без дела, Прохор.
Прохор не обиделся, он что-то говорил, оправдываясь. Рождественский сидел неподвижно, словно призадумался, нагнувшись вперед. Руки его покоились на коленях. Прохор отошел на цыпочках, помахал рукой жене.
— Спит, — сказал он тихо.
— Измотался, бедняга.
Рождественский еще только дремал. У него не было сил, чтобы встать, раздеться. А когда, наконец, очутился на кровати, увидел, что окна уже не занавешены и из сада струится бледноватый свет. «Проснуться бы утром и увидеть наших, увидеть Андрея Ивановича. Спать, спать!..» — подумал он, засыпая.
Утром, лежа в кровати, не открывая глаз, он стал прислушиваться к тихому говору в хате.
— Кажется, уже просыпается, — произнес Прохор.
— Пусть еще поспит, — раздался знакомый женский голос. — Он так измучился…
Рождественский приподнял веки и сейчас же снова закрыл, точно от резкого света. «Что же это?» Открыв глаза, он снова увидел перед собой исхудавшее, невыразимо милое, дорогое ему лицо. Склонившись над ним, Лена спросила чуть слышно:
— Вы не больны, Александр Титыч? Вы страшно стонали во сне…
Улыбнувшись, он взял ее руку повыше локтя. Их лица сблизились. Оба почувствовали дыхание друг друга.
— Аленка, жива! — слабо выговорил Рождественский.
Она пошатнулась. Он обеими руками схватил девушку за голову, притянул к себе. Когда он поцеловал ее в лоб, в щеки, она не пыталась подняться, неловко и стыдливо улыбаясь.
— Слушайте меня, Александр Титыч, — наконец сказала она. — Я вернулась третьего дня. Я все уже передала нашему командованию. Думала, что вы… Но все обошлось. Как я рада, Александр Титыч…
— Что же ты передала?
— Передала, что в песках сосредоточен корпус генерала Фельми. Начальник штаба подполковник Рикс Майер. Это не армия, а особый корпус. К нему придан кавалерийский полк под командой полковника фон Юнгшульца. Этот корпус Гитлером предназначен для операций в Иране, и потом вообще где-то там, в Африке будто. Весь корпус сформирован из разного сброда. Политические, реакционные эмигранты из восточных стран. Все они жители Востока или немцы, жившие в Африке. Весь личный состав из пожилых людей. В общем, армия в миниатюре, со всеми родами войск.