— Верно! Совершенно верно. Говори, Лена, все по порядку, — уже успокоившись, с чуть заметной улыбкой сказал Рождественский. — То, что узнал я, подтверждается твоими данными. Продолжай, Аленка.
Лена долго рассказывала о своих приключениях. Рождественский пытался было встать, она запротестовала, поправила у него под головой подушку и села у его ног.
В горнице они были теперь наедине. Лена рассказывала все обстоятельства, по порядку, и Рождественский одобрительно подумал, что она хорошо подготовилась к докладу. Но Лене показалось, будто он перестал ее слушать. Смутившись, она прервала рассказ.
— Вам это неинтересно, Александр Титыч? Вы все это знаете…
— Ты не сказала мне, откуда так много узнала? Кто тебе помог?
— Того, кто мне помог, в живых уже нет.
— Ого, — удивился Рождественский. — Что же с ним произошло?
— Я расстреляла его, — угрюмо сказала девушка. — Встретилась я с ним в степи. Сперва он вел себя очень нахально. Потом назвал меня сумасшедшей. Потом заплакал. Он хныкал от бешенства, хныкал, но отвечал на мои вопросы. Попытался врать с первых же слов, но ведь мы уже кое-что знали о таинственном войске! И он это понял. Стал отвечать. О себе рассказал, что он вечный бродяга, по происхождению — немец. Жил в Иране. А началась война — его перебросили в Германию. Вот из таких и весь корпус Фельми. Ждут, когда Клейст прорвет нашу оборону, чтобы потом ринуться в Иран, а оттуда в Индию. Подумайте, какие далекие планы!
— Да, именно далекие.
— Ну, а правильно я поступила, что расстреляла его?
— Ты вела себя, как подобает честному советскому воину, — сказал Рождественский. — Теперь будем пробираться к своим.
— Нет! — порывисто ответила она. — Мне еще не время…
— То есть, как это не время? — удивился Рождественский.
Лена помедлила с ответом, думая: «Не отнесется ли он равнодушно к тому, что я сообщу сейчас?»
— Я получила приказание от комдива. Должна находиться в Ищерской до вступления наших войск… А для вас особое приказание…
— Какое же?
— Немедленно отбыть… Что называется, возвратиться восвояси.
— Мне одному?
— И Коля с вами…
— А с тобой же кто останется?
— Радист. Остальные разведчики ушли уже. Я даже не видела их.
— Значит, ты остаешься, Аленка, — задумчиво проговорил Рождественский.
— По всему видно: командование ждет вашего личного доклада, — сказала девушка. — Вот шифровка, Александр Титыч.
В следующую ночь нужно было перейти линию фронта. Рождественский согласился с Прохором, что лучшее место для перехода — топи, заросшие лесом по берегу Терека. Жена Прохора и дочь, взяв топорик и веревку, пошли в заросли над рекой за сухим валежником. А Прохор с одним из соседей — надежным человеком, запряг в телегу старого колхозного коня. Они даже ухитрились получить пропуск у коменданта на право перевоза сена в станицу. Однако не успели они перебраться через «Невольку», как их завернули обратно. Прохор говорил своему соседу, когда они решили попробовать в другом месте:
— Слышь-ка, Федор, твоя борода глупому патрулю может внушить почтение. Отвешивай поклоны, просись, ей-богу, да подольше…
— О-о!.. — заверил старик. — Тут уже я на поклоны спины не пожалею.
— Ну вот, а тем часом я буду глазами зыркать, где у них что в движении…
— Давай, Прохор, валяй. Дело это общее.
— А уж погонят ежели, тогда не тяни, не то пристрелить могут. Так что гадай по виду, с кем ты дело имеешь.
Они кружили по буграм и балкам. Но, вероятно, старому колхозному мерину суждено было оставаться без сена.
— Потерпи, конь, — виновато сказал Федор, когда вернулись в станицу. — Видать, такое время недолго протянется. Вот зараз надеру-ка я тебе соломы с крыши, и жуй. Что ж поделаешь, какое было сенцо, все анафемы заграбастали, чтоб им ни дна, ни покрышки!
Постучав в окно, он позвал:
— Яшок, выдь-ка сюда!
Из сеней на двор вышел мальчик, с густыми русыми бровями, с голубыми глазами, глубоко сидевшими под нахмуренным лбом. «Я слушаю!» — говорил его строго подтянутый вид. И в то же время казалось, что он хочет сказать: «Мне все здесь не нравится!». Чего-то ему здесь недоставало.