— Дяденька Федор, попасти Саврасого? — спросил он не по возрасту степенно. — Я сейчас…
Федор взглянул на белокурую головку мальчика, на его задумчивое лицо, и ему стало грустно. Старик своих детей не имел. Мальчик ему полюбился, но эта Настя… Хотя именно она и привела Яшу к нему, все же он всем своим существом ненавидел девушку с того момента, когда Настя сказала, что она-де, мол, теперь считает мальчика своим приемным сыном «Вот нахальная девка! — думал Федор. — Холера… С панталыку сбивает мальчонку!».
Он заглянул Яше в глаза, спросил подавленно:
— Была званая матка опять? Вот я ей, — и он засуетился, комкая в узловатых руках вожжи. — Я вот ей, только еще появится. Мы могем и закруткой…
— Нет, ее не было, дяденька Федор.
— А-а… Ну, не будь скучный, попаси Саврасого. Дрянная жизнь для него наступила, Яшок. Ездили мы, ездили!.. А всюду эти… Вот разнесчастный Савраска без сена опять остался. Или не любишь ты коняк? Молчишь, а?
— Люблю, — возразил мальчик.
— А верхом ездил?
— Еще как — в седле.
— Н-ну? А где же?
— У нас на Дону. — Мальчик помолчал, вспоминая что-то, потом сказал увлеченно: — С папой ездил. А степь там, дяденька Федор, глазом до конца не достать — ровная. А травы — ух! Земля — чернозем… у вас не такая.
— Вот прогонят чужаков, повезу я тебя в вашу степь. Посмотришь, может, наша лучше, чем на Дону, — словно обиженный, проговорил Федор. — Это нашей-то конца и края нет!
— Есть, — убежденно заявил Яша.
— А ты как знаешь?
— С мамой бежали мы по вашей степи, а я думал — конца ей не будет, а вот кончилась. В ваши пески прибежали. А если бы пробежали еще немножко, к Каспийскому морю вышли бы.
— Вот как! А ты откуда про моря знаешь?
— А кто же не знает про моря? Я даже про океаны…
— Смотри-ка! А сам ты видел?
— Океана не видел, а море, Азовским называется, видел. Рыбы в нем — ух! На экскурсию ездили, папа возил. Он педагог…
— Это как — педагог?
— Ну, учитель, значит.
— А-а… детей, что ли, учил?
— Нет, учил больших, как я.
— Ух ты — большой!
— Большой, — совершенно серьезно сказал Яша и смолк.
— Ну, ладно, верю — большой, — примирительно проговорил старик. — Попаси Саврасого, во-он туда его, по огороду, у канавы…
Прохор рассказал Рождественскому о том. Что он видел в степи.
У комиссара складывалось твердое убеждение, что наступать отсюда противник не намерен, что здесь, по обрывистому скату от Терека и по равнине в сторону Ногайских песков, им создана прочная оборона. Сообщение Лены о том, как поспешно отбыли из Ищерской офицеры, Настины жильцы, подтверждало, что где-то в другом месте Клейст концентрирует силы для прорыва обороны советских войск.
— Слушай, Прохор, — дрогнувшим голосом, насторожившим Лену и хозяина, позвал Рождественский, — смотри! — Он указал рукой сквозь окно. — Странный мальчик какой-то…
Подойдя к окну, Лена увидела мальчика метрах в трехстах, стоявшего возле лошади спиною к окнам. Одет он был в длинный ватник с поднятым воротником.
— Титыч, в окно-то не очень, не надо бы вам, народ ходит… — обеспокоился Прохор. — Сядьте за притолоку. Заметить могут. А мальчик — это сиротка, Федоров сынишка теперешний. Нервный мальчонка, что верно, то верно.
— Сколько стоит — не шелохнется! — заметил Рождественский.
— Такой уж он и есть. С людьми неразговорчив, все молчком больше. Только к нашей Насте льнет…
— Мне вспомнилось такое… близкое очень, — грустно произнес Рождественский и отошел от окна. Он не сел к столу. В глубоком раздумье долго смотрел в темный угол. «Нет, нет, — мысленно произнес он, — это уже нервы!» — И тихо вымолвил: — Суровая она, жизнь…
Вечером Рождественский прощался с Леной и радистом.
— Будьте смелы, но цели здесь перед вами иные, чем в бою, — сказал он. — Будьте осторожны. И еще раз — будьте осторожны!
Когда Прохор увел радиста, Лена села за стол. Перекладывая спичечную коробку с места на место, она сказала задумчиво:
— Мы, Александр Титыч, обязательно встретимся.
— Встретимся, конечно, — уверенно ответил он.
Лена опустила голову. Казалось, что в эту минуту она не знала, как упрятать свой взор, и делала вид, будто поспешно ищет что-то у себя на коленях.
Рождественский понял, с какой силой она сдерживает свое волнение.
— Мне пора, Лена, — решительно сказал он.
Лена встала и молча пошла впереди него, направляясь в сад.
Уже была полночь. Вблизи станицы, над вражеской обороной к северо-востоку взмывали к небу ракеты, изливавшие безжизненный бледный свет. Обняв ее за плечи, он мягко сказал: