— Итак? — произнес Василенко, видя, что пленный, затянувшись табачным дымом, задумался и медлит. — Мы вас слушаем.
— Итак, — продолжал фон Эгерт, не затрудняясь в подборе русских слов. — Я буду говорить о бесславном закате полковника Руммера.
Рождественский придвинулся ближе. В уголке, примостившись на ящике, сидела девушка, взявшаяся невесть откуда, и, поскрипывая пером самопишущей ручки, стенографировала допрос.
Генерал-полковник фон Клейст созывал совещание командиров соединений и командиров некоторых отдельных частей, наступавших на Малгобек.
Со своим адъютантом, капитаном, фон Эгертом, прибыл на самолете и полковник Руммер. Он был бледноват; дряблые старческие щеки его подергивались от раздражения. Предчувствие не обманывало его: он будет вынужден дать резкий ответ командующему.
Комната, в которой Клейст созывал своих доверенных, была погружена в полутьму. Руммер со своим адъютантом явился одним из первых. Он уселся у единственного незанавешенного окна и, глядя на сад, глубоко задумался. Когда вошел генерал Макензен, полковник встал и сделал несколько шагов навстречу. Хотя одутловатое лицо генерала не выражало радости, все же разговор он начал в мягких тонах.
— Мне рассказывали о ваших доблестных подвигах, господин полковник, — сказал Макензен. — Вы оказались в числе тех, кто после проигранного сражения продолжает сражаться. Это уже кое-что значит!
— Благодарю вас, — ощутив укол, но не склоняя головы, ответил Руммер. — Позвольте и мне комплимент на ваш счет?
— Буду признателен!
— Должен сознаться, я наблюдал, как ваши танки, точно стихийное скопище, бесцельно блуждали по степи.
— Однако, господин полковник, вам не кажется, что вы имели слабость щадить свою пехоту гораздо больше, чем мои танки?
— Нет, мне это не кажется! — воскликнул Руммерт. — Прискорбно, однако, что некоторые считают пехоту разменной монетой, мой генерал.
Генерал Макензен и сам был раздражен; он не рассчитывал, что Клейст оставит его в тени. Теперь он отвел полковника в угол комнаты и там с заметным усилием продолжал примирительно:
— Мои ли танки, вашу ли пехоту — не все ли равно! Если фюрер потребовал нефти, нельзя было щадить любые средства. Не забывайте, русские готовы навязать нам войну еще на год. Это по меньшей мере! И было бы непростительно, если бы мы не понимали этого. Нация не выдержит, если русские поднимутся в рост!
— Они встали уже.
— Раздавим.
Улыбнувшись, словно испытывая собственную силу, Макензен резким броском правой руки ударил в мускул свой левой руки и провел по ней до кисти. Многозначительно вскинув седые брови, наигранно-уверенным тоном продолжал:
— Война моторов, господин полковник. Если потребуется, четырех из пяти русских мы отправим в небытие. Но нефть мы должны получить! И мы ее получим.
Полковник встряхнул головой.
— Со своей стороны я все предпринимал, чтобы, наконец, обеспечить Германию собственной нефтью. Я разве не понимаю, что кровеносные сосуды отечества засохнут без этой живительной влаги!
Макензен многозначительно вскинул ресницы, как бы говоря своим взором: «То-то!». Но Руммер продолжал уныло:
— Однако мне нечем обрадовать фюрера. Промыслы по нескольку раз переходили из рук в руки, а когда моя группа закрепилась в Малгобеке, они уже догорали. О добыче горючего в этом году не может быть и речи.
Генерал Макензен побледнел и так стиснул папку с бумагами, что она захрустела в его пальцах.
— Наши потери велики! — продолжал полковник. — Мы оказались тяжелораненными. Я сам душевно заболел в результате малгобекской операции.
— Очередная задача — Грозный! О, это несравненный источник! Советую не упускать случая. Для ваших же благ, господин полковник. — И, склонившись к волосатому уху Руммера, Макензен сообщил таинственно: — Фюрер сказал: «Если я не получу нефти, я должен покончить с этой войной». Способны ли вы представить такую перспективу?
Они присели к окну. Полковник взглянул в сад, где плясали солнечные блики. Ему представилось, что вся поверхность земли, покрытая мертвым листом, колышется, может быть, оттого, что у него все еще кружится голова.
— Зыбкая почва у нас под ногами, — проговорил он угрюмо.
— О, да! — подхватил Макензен. — Но я вспоминаю свое детство. В нашем родовом имении был единственный пруд. В начале зимы он покрывался тонким слоем льда. А я заядлый конькобежец. Если двигаться медленно, лет мог проломиться. Разгон! Представьте, господин полковник, такое у нас положение и в России. Равносильно смерти, если мы будем вынуждены остановиться на середине нашего целеустремленного пути…