— Мое поражение под Малгобеком опрокидывает ваши взгляды. С разгона мы врезались в пламя. Это не менее опасно, чем зыбкий лед. И все же они ударились о железную стену и очутились на самом зыбком месте.
— И что же?
— Я оставляю иллюзии для других.
— А для себя?
— Для себя я вынужден просить снисхождения у генерал-полковника фон Клейста. Но его снисхождение должно относиться только к моей душе!
Макензен усмехнулся.
— На склоне лет вы обрели странное свойство.
Полковник уронил голову на ладонь, локтем уперся в подлокотник и продолжал задумчиво:
— Если бы я просил снисхождения ради себя, эта просьба скорее выражала бы предательство… Но из памяти моей не уходят мои солдаты, убитые при штурме под Малгобеком.
Полковник произнес эти слова так тихо, что Макензен не разобрал бы их, если бы не вслушивался напряженно.
— Жалость к людям, — заметил генерал не громко, но зло, — присуща слабым, господин полковник. Только безвольные люди могут так говорить.
— Мне жаль не людей, а солдат! Они еще будут нужны. Вы скоро убедитесь в этом, мой генерал. Решающие схватки не здесь. Великое несчастье, что мы не знаем, где они произойдут!
— Боевой командир, и такие дурные мысли! — произнес Макензен, с усмешкой встряхнув головой. Длинные седые волосы рассыпались по его лицу. — Вы… пророчите нам разгром. И это вы?!..
— Но позвольте, мой генерал, — строго возразил Руммер. — Неужели вы думаете, что я только вам, а не себе грожу кулаком? Неужели вы не убедились, что и сама война — незримая судьба, которая, к несчастью, приносит нас в жертву бесцельно?
— Ваше возражение неубедительно, полковник Руммер, — не желая, чтобы кто-либо их услышал, зашипел Макензен. — Когда наши фельдмаршалы и генералы добивают остатки азиатских орд под Царицыном, вы мечетесь с затуманенной головой. Только теперь я понимаю справедливость поступка фюрера, сделавшего вас из генерала полковником. Жаль, почему не рядовым!
Макензен провел дрожащей рукой по слипшимся от пота волосам, закидывая их набок.
— Вы, прежде не знавший жалости к русским, теперь от страха перед ними без всякого стыда признаетесь в малодушии! Каждый немец обязан принести себя в жертву!
— Успокойтесь, генерал, — натянуто проговорил Руммер. — Я никогда не раздумываю, если речь идет о моей жизни. В моем положении принести себя в жертву — это лучший конец, но только бы во славу нашего отечества.
— Во славу фюрера! — с раздражением прошипел Макензен. — В его лице все наше отечество!
Склонившись к плечу Макензена, сдерживая себя, полковник ответил полушепотом:
— Я считаю вас своим другом. Позвольте мне сохранить это право? Тот, о ком вы сейчас говорили, это всего-навсего маска сегодняшнего дня.
В комнату гурьбой вошло человек десять. Чтобы прекратить разговор с генералом, полковник нарочно устремил взгляд к двери. Его левая рука слегка подрагивала, пальцами он шевелил на худом колене. Но лицо его было спокойно, и ничто в нем не выдавало усталости. Между тем он чувствовал себя так, точно его вытащили из горячей ванны. Больно резала песчаная пыль в глазах, воспаленных от бессонных ночей. Тихого разговора, возвещавшего появление Клейста, полковник не расслышал. Через минуту адъютант Шарке выкрикнул:
— Командующий!
Полковник вскочил. Его скрипучий голос слился с голосами других:
— Хайль Гитлер!
Клейст вошел хмурый и злой. После приветствия он резко выпрямился. К столу подошел с закинутыми назад руками. На лице его застыла тоска. Он спохватился, приобретая самоуверенный вид тех времен, когда отдавал приказы: «Штурмовать Малгобек внезапно и решительно. Захватить промыслы неразрушенными. Немедленно организовать добычу нефти. Такова воля фюрера!».
Клейст тяжело опустился в кресло, не сказав своим подчиненным обычное: «Прошу садиться, господа».
Стоя за спиной у генерала Макензена, полковник Руммерь подумал: «Командующему хочется, чтобы все присутствующие дрожали так же, как ему предстоит дрожать перед Гитлером, когда тот, наконец, вызовет его в ставку с отчетом».
Совещание началось с доклада начальника штаба фронта. Особое внимание он уделил операциям на левом берегу реки Терек, направленным против гвардейского стрелкового корпуса, с приданными к нему специальными техническими частями. Слушая доклад, Руммер еще сильнее и явственнее почувствовал, что в последующих боях Гитлер будет бессилен раздуть огонь, чтобы сжечь преграду, вставшую на пути к нефти. В докладе подчеркивалась перемена в действиях танковых соединений. Полковник подумал с горечью: «Сломились клещи!». Он считал самым разумным раскрыть глаза, чтобы дальше и как можно глубже заглянуть в причины замедления блицкрига. Уже настало время называть вещи своими именами. Но по смыслу излагаемого полковнику казалось, что командование не осведомлено о нарастающей силе сопротивления русских. Все неудачи последних недель и даже тот факт, что силами гвардейского корпуса части Руоффа были отброшены на шестьдесят километров, начштаба расценивал, как досадную случайность. Отступление на главном Моздокском направлении называлось малозначительным эпизодом на общем фоне побед на Кавказе.