В очередных задачах превалировал вопрос о захвате грозненской нефти с направления: Прохладное, Татартупское ущелье. Ближайший удар по группировке советских войск, сосредоточенный на подступах к городу Орджоникидзе, намечался в районах Беслан, Алагир, Ардон. А дальше должен был последовать прыжок через верхний обрывистый Терек, по плоскогорью, в низменность Сунжи — к Грозному.
Руммер мысленно констатировал: «Потребность в нефти становится трагической. Посмотрим, что нам даст новое направление».
Полковник морщился и хмурил брови, слушая, как произносились торопливые фразы, словно здесь уточнялись только детали дальнейшего наступления. «Они смакуют желаемое, заранее считая, что все это уже не вызывает сомнений, все будет так, как здесь говорится», — с возмущением думал он. Но каково же было его удивление, когда Клейст вдруг заявил:
— Прежде было очевидным, что русские теряют голову и теряют почву под ногами. Нация рассчитывала получить на Кавказе нефтепромыслы неразрушенными. Мы не слишком смутились, когда нам не удалось организовать добычу майкопской нефти. Но совершенно нетерпимо, что вместо нефти в Малгобеке мы захватили пламя и дым! В это трудное время Грозный питает высококачественным бензином авиацию большевиков. Я приказал бомбить нефтеперегонный завод и нефтехранилища. Грозненскому заводу мы вынуждены нанести такой удар, чтобы никто не смог использовать его до нашего вступления в город!
Генерал Макензен испуганно и недоуменно взглянул на Клейста. «Бомбить? — подумал он изумленно. — Но ведь это означает уничтожить самую мечту, к которой мы так стремились! Допустим, — продолжал он рассуждать в уме, — в данной обстановке такая необходимость назрела. Но сможем ли мы, захватив Грозный, немедленно организовать переработку нефти?». Макензену хотелось вскрикнуть: «Я протестую!». Осторожность же сдерживала этот порыв. Генерал опасался, как бы Клейст не бросил в ответ: «Вы делите шкуру неубитого медведя. Вас ослепила перспектива стать акционером грозненских промыслов…».
От Клейста не ускользнуло выражение неудовольствия на лице командующего танковой армией. Его пристальный взгляд задержался на Макензене. И сумрачная тень проползла по раздраженному лицу командующего.
— Я не сомневаюсь, многие из вас, господа, отлично понимают, что у меня есть основания выразиться более ясно, — произнес Клейст тоном человека, обладающего властью.
Казалось, взглядом Макензен спрашивал вызывающе: «Что вы хотите этим сказать?». И Клейст ответил:
— Я имею в виду неоправданные надежды и печальный итог операции под Малгобеком.
Старик Руммер торжествовал.
«…Песок, в котором утопают наши кованые каблуки, давно перестал быть надежной почвой, — думал полковник. — Я не приобщен к тайным планам командования, к тем планам, которые исходили из ставки Гитлера, и тем не менее мне была ясна авантюристичность затеи корпорации выскочек и недорослей. Наконец и Клейст почувствовал, что армия наша, прежде упругая и стройная, делается рыхлой, расслабленной».
Однако торжествовать полковнику Руммеру пришлось недолго. Из дальнейшей установки явствовало, что теперь придется рассчитывать на удвоение силы удара за счет подъема духа солдат. «Этот дух уже растворился в неопределенной, в бесформенной линии фронта от Азовского моря и до Ногайских песков», — мысленно иронизировал старый полковник. — «Фюрер сказал!», «Фюрер потребовал!», «Все или ничего!». «Так легко только балаганить, но с ефрейторскими военными познаниями невозможно победить русских…».
По окончании совещания, ожидая возвращения Клейста, вышедшего вместе с фон Макензеном, полковник Руммер раскрыл окно. Облокотившись на подоконник, он смотрел вдаль задумчиво и печально. В саду, на пожелтевшей листве, догорали отблески предвечернего солнца. Вдали над горами рдело небо, обведенное багровой каймой у горизонта, чужое, холодное, враждебное небо. И даже шумливый ветерок, играя листвой, нагонял грусть.