— Я люблю немецкую армию! Но ради чего мы скажем солдатам: умрите?
— Этого требуют интересы отечества. Земля, политая кровью, лучше родит!
— Увы! Эта земля будет родить не для нас, — почти неслышно возразил полковник. — Кого-то донимают страсти величия. А я не могу, я не в состоянии больше выставлять напоказ одну только внешнюю сторону дела. К моему несчастью, я сохранил способность видеть!
— Видеть превратности судьбы империи?!
— Видеть, что судьба повернулась спиною к нам. Будьте осторожны, медведь встал на задние лапы, он разъярен. Он становится страшным в такие моменты.
— Воткните ему рогатину в бок!
— Рогатина с двумя концами, — с грустной улыбкой сказал полковник. — Я хорошо помню времена гражданской войны в России. В конечном итоге тогда мы получили рогатину в бок!
Клейст нахмурился. Но полковника не смутил взгляд командующего. Она слегка отступил назад и стоял, долговязый и тонкогрудый, с выпиравшим сквозь полы зеленого кителя животом. Большая продолговатая голова с седыми редкими волосами, ежиком торчащими над сухим черепом, слегка покачивалась на тонкой жилистой шее.
Шумно поднявшись, Клейст подошел к столу, морщась, как от зубной боли. Повернувшись лицом к полковнику, он заложил руки за спину, оперся ими о край стола.
— Государственный механизм нации настолько совершенен, — сказал он, — что вам и таким, как вы, не остается иного выхода, как только подчиняться. Поглубже спрячьте свои обветшалые чувства, полковник. Это будет на пользу вашей семье, если о самом себе вы уже не изволите думать. Как это все же неожиданно! — уже мягче продолжал он, склонив голову, рассматривая Руммера тускловатыми глазами. — Ваше своеобразное мнение, расходящееся со взглядами всего нашего командования — парадокс! Но в низах вы способны ослабить кое-чью волю к победе. Вы стали опасны, полковник!
— В таком случае меня следует отправить в концентрационный лагерь, — вспылил Руммер. — Многие мои друзья лишились службы, а иные и головы… Что ж, я готов. Я не умею кричать «Хайль Гитлер!».
— Не знай я вас, полковник, я мог бы подумать, что вы не командир пехотного соединения, а сумасшедший!
Клейст выпрямился, его суставы хрустнули. Руммер почувствовал: «Беседа начистоту закончилась». Он тоже вытянулся, выше поднимая голову, подбирая живот.
— Командование передадите своему начальнику штаба. Приказываю вам, полковник Руммер, принять командование батальоном смертников.
— Разрешите идти? — спросил полковник, чувствуя, как от бешенства задрожала его челюсть.
— Не забывайте, в операциях под Грозным вы можете проявить себя.
— Для того чтобы заслужить ваше доверие? Благодарю вас! Я не могу принять на себя обязательств, превышающих мои силы! Или, вернее: наши общие возможности, генерал!
— Машина пущена! — в бешенстве закричал командующий. — И ничто не остановит нашего движения вперед! Богом начертано нашим армиям в огне и крови пройти на Восток!
— Ваше превосходительство, мы потеряем армию. А для меня без армии нет отечества.
— «Пророк»! — Клейст жестко взмахнул рукой. Его брови сошлись над багровеющим носом. — Идите вон!
На миг полковник плотно сжал в раздумье сухие губы. И вдруг, резко выпячивая грудь, выбросил вперед обе руки и хрипло крикнул:
— Хайль Гитлер!
III
О окончании допроса пленного, пригласив Рождественского позавтракать, Киреев сказал:
— Однако противник по-прежнему плохо нас знает. По-прежнему наряжает в серенькую одежду своих будничных представлений.
— Вы обратили внимание, товарищ полковой комиссар, как этот Эгерт проговорился: «Наше командование ошиблось, рассчитывая на поддержку внутри вашей страны!» — напомнил Рождественский.
— Да, обратил, — они рассчитывали на антисоветские элементы. Вздумали подковать мертвую лошадь!
Пока девушка накрывала походный стол, Киреев продолжал:
— У них еще сильная организованность. Пусть даже механическая, но все-таки организованность. Бездумная исполнительность оболваненного солдата не один раз создавала нам серьезную угрозу. Угроза и сейчас может возникнуть в любой момент. Помните об этом, Александр Титович. Ну, а по рюмочке как же? Теперь ведь можно.
— Не откажусь, — согласился Рождественский.
Разглаживая газету, постланную на стол вместо скатерти, Киреев улыбнулся глазами.
— Вы заслужили похвалу, товарищ гвардии капитан. Я тоже с удовольствием выпью за ваше возвращение.
Помолчав немного, он сказал многозначительно: