— Брр… — содрогнулся Холод. — Давай пророемся в сторону, — предложил он. — Поищем сухое местечко.
— Нам не привыкать. Лопаты у нас есть, давай!
Час спустя. Поеживаясь от пронзительного ветра, они пересели в новый окоп. Неожиданно из мокрого хлопчатника раздался простуженный голос Серова:
— Братишечки, мое вам с кисточкой.
— А, черноморец! чего там ползаешь, подрубят немцы тебя, спускайся, — пригласил Холод.
— Никак согреться не могу. Думаю, дай-ка я к вам подрулю. Затянулся бы разок, второй… у меня все поразмокло, а курить-то хочу!
Холод достал кисет и спички, протянул Серову. Тот дрожащими руками взял табак, проговорил удивленно:
— Каким сокровищем обладать изволите. Сухой!
Несмотря на огромный рост краснофлотца, Холод относился к Серову, словно к подростку, который выдавал себя за взрослого, разглядывая пехотинцев свысока, с любопытством и с каким-то снисхождением к ним. Поэтому Холод как бы в отместку не пропустил случая заметить внушительно:
— Я советовал взять каску. И от пули защита, и хранить табачок сподручно.
Матрос прикурил, жадно затянулся и закашлялся.
— Самосадик?
— Созерцаю, у вас, граждане, действительно первоклассный кубрик. Давайте вместе на вахту? Спина к спине. Подсушиться бы, чтоб зубы перестали чечетку отбивать.
— Мы же говорили — залазь.
Над передним краем в небо снова взлетели вражеские ракеты. Окоп налился белым неласковым светом. Холод, как показалось Серову, вздрогнул всем телом. Точно спохватившись, торопливо стал приспосабливать станковый пулемет.
— Ждешь гостей? — ухмыляясь, поинтересовался Серов.
— А черте-то что может случиться.
— Давайте выжмем рубашки, — настойчиво посоветовал краснофлотец. — Все же лучше будет.
Широко открыв рот и запрокинув голову, он протянул вперед мощные руки. Чухонин вцепился в обшлаг его бушлата.
— Давай, если охота.
— Тяни! — Когда дело дошло до тельняшки, моряк сокрушенно добавил: — От пота дубленой стала, не разрубишь.
— Ну и грудь же у тебя! — восторгался Чухонин.
— Можешь вволю любоваться, не полиняю.
— Силища!
— Хочешь, дыхну на тебя, посильнеешь сам.
— Вовсе не хочу.
— А то, если что, Сенька поделится своей силенкой.
— Больно у тебя кожа черна.
— Это от грязи, милок. Стал Сенька Серов словно бронированный. Не кожа, а чешуя крокодила. Видал ты такую животную?
Чухонин повеселел. Он сам не понимал, чем этот великан подкупил его. Холод ворчливо заметил:
— Да ты не одной лишь кожей на него похож. И дурью тоже.
— В чем, интересуюсь? — простодушно спросил матрос.
— Чудно как-то ходишь в атаку.
— Чем, полюбопытствую?
— А тем, что встал и попер напролом. А так не годится.
— Чего тут вилять? Как Митька Ветров говорил: пуль нахватаешь побольше. Тело мое — видишь? Заметен, небось, от самой Ищерской. Ну и лезу!
— Убьют тебя, — угрюмо сказал Чухонин. — Больно велик. Пригибаться не любишь.
— Об этом ты, милок, помолчать бы мог. — Серов встал во весь рост, посмотрел в сторону немцев. — И глубоко же бросили они якорь. Не вытравить: раз-два! Придется обеими руками тащить: дедка за репку, внучка за бабку. Выдернем, душа из них вон!
В тусклой и серой ночи точно плавились безжизненно-холодные ракеты. Теперь их свет с трудом пробивался сквозь гущу сумрачной мути. Но моментами мгла редела. Тогда Серову казалось, что от «ничейной» высоты движутся темные массы. Он приподнимался, глядел с напряжением, и от его глаз по всему лицу разбегались веселые морщинки. Серая муть снова сгущалась, и он ловил слухом, что происходит впереди. Легкий шумок, донесшийся из кустарника, заставил его насторожиться.
— Стой — кто? — окликнул краснофлотец.
— Я, Агеев…
— Дурья голова! Чуть-чуть очередь не дал по тебе. Ты сюда зачем пожаловал?
— Приказ. Всем выходить в тыл, всем!
— Как это выходить?
— Не могу знать. А приказ майора таков: выходить со всей амуницией. Группами всем в тыл.
В этот поздний час Рождественский добрался до окопа командира второй роты.
— Скучаешь? — спросил он у лейтенанта Савельева. — Томительное ожидание? Понимаю.
— Дело военное, — откликнулся тот. — Сегодня ждем, завтра воюем.
Было уже к полуночи. Степь глухо ворчала. А Рождественскому хотелось проникнуть по траншее дальше. Он разговаривал с Савельевым в то время, когда из прохода в проход передалась команда:
— Выходи в тыл!
— Что такое? — недоуменно произнес Рождественский.