— Невероятно! — произнес он вслух. — Враг в собственном доме… с отчетливым обликом. И носит имя, известное всему миру, — коммунизм!
Клейст вскочил с дивана. Согнувшись и широко шагая, он несколько раз прошелся по кабинету.
— Полковник Руммер! — прохрипел он. — Вы и глашатай ветхих заветов старой прусской казармы и, в то же время, сама печальная истина! Такая истина, за которую нужно немедленно вешать…
Еще некоторое время Клейст продолжал ходить из угла в угол.
— Невероятно! — повторил он, остановившись у стола, поглядывая на папку, где лежал доклад с фамилиями «пораженцев». — Попутчики полковника Руммера. Единомышленники! А быть может, и… коммунисты?
Командующий хотел было отвести от нее взгляд, но словно кто-то шепнул ему на ухо: «Такие мысли рождаются у людей недостаточно целеустремленных. Так ли это? Нет, не верно». Почти машинально он вынул из папки рапорт. В нем значилось девять немецких фамилий с указанием званий. Трое первых были офицерами. «Много думать над жизнью паршивых маловеров… надо иметь много свободного времени». Склонившись над столом, взяв карандаш, он подчеркнул эти фамилии и написал: «Расстрелять! Остальных — в штрафной батальон». Позвонил. Адъютант явился мгновенно.
— Возьмите рапорт генерала Клеппа.
— Слушаюсь.
— Через соответствующие органы дайте ему надлежащий ход.
— Слуш… — адъютант внезапно прикусил нижнюю губу, разобрав слово — «Расстрелять!». Его подавленность не ускользнула от Клейста.
— Ступайте! — зарычал он, выпрямившись.
Адъютант продолжал стоять, сгорбившись, словно ожидая выстрела. Его тонкие губы дрожали. Косточкой скрюченного пальца он указал на слово: «Расстрелять!».
— Кровь арийцев, мой генерал… — прошептал он, с трудом пересиливая судорогу, сдавившую ему горло. Он умолчал, что первый по списку был его племянником.
— В-вы!.. — пронзительно вскрикнул командующий. — Пригните шею, чтобы вашей головы не коснулась веревка!
Адъютант знал — в порыве бешенства Клейст требовал от своих подчиненных слепого выполнения его воли, которая всегда находилась в страшной зависимости от удач или провалов его планов.
Плотнее сжав губы, адъютант поспешно вышел из кабинета, чувствуя, как дрожит у него рука, в которой он нет три смерти.
VIII
Выслушав рапорт командующего 1-й танковой армией, Клейст подал ему руку и сразу же вытянул свои длинные, с пожелтевшей кожей пальцы из потной и липкой ладони Макензена.
— Прошу, генерал, — Клейст указал на глубокое кресло, обитое кожей.
— Я так торопился, чтобы не опоздать к указанному вами часу, — с подчеркнутой почтительностью проговорил Макензен.
— Да, на сей раз вы оказались пунктуальным.
Макензен насторожился. Они оба помолчали с минуту, в упор разглядывая друг друга.
— Вам подали машину на аэродром? Как вас встретили? — спросил Клейст, по-видимому, только для того, чтобы у командующего танковой армией рассеялись недобрые предчувствия.
— Благодарю вас, — слегка поклонившись, проговорил Макензен, заметив, как вздрагивают у Клейста уголки хищного рта. — «Затаил колючий вопрос и держит за зубами». — Я доволен приемом, — ответил он спокойно.
— Я давно вас не вижу, — продолжал Клейст. — Вы, безусловно, понимаете, что я не могу не интересоваться жизнью вверенной вам армии. Она была мне родным детищем. Я нередко вспоминаю наших общих друзей, энтузиастов-солдат, генерал.
— Прежний изумительный энтузиазм наших солдат неузнаваемо видоизменился.
— Когда я передавал вам свою танковую армию, — продолжал Клейст, — я считал вас тогда достойным преемником…
Покраснев, Макензен спросил:
— Есть ли основания для сомнений в этом?
— Да, безусловно, — неопределенно произнес Клейст. — Мы можем разговаривать вполне откровенно, как люди, одинаково влюбленные в одно и то же знакомое им дело. Мы с вами профессионалы-танкисты. Скажите мне, генерал, — постукивая карандашом по карте, разостланной на столе, продолжал он, — будут ли взяты Эльхотовские ворота? Когда, наконец, это дьявольское ущелье будет превращено в дорогу славы отечества?