Когда хозяйка поставила тарелки с дымящимися галушками и налила сметаны, Рождественский не выдержал, спросил:
— Что же вы, мать, сумрачны больно? Или жизнь не веселит?
— А какая тут жизнь, — проговорила хозяйка.
— Еще поживете, что вы?
— А я не о себе… — она быстрым движением поправила платок на голове. — У меня же двое, как вы. Только не знаю, где. Тяжко шевелите ногами за немцем. А когда от него, так где и прыть-то у вас бралась.
Мгновение Рождественский не жевал, положил на стол вилку. Но тотчас же почувствовал толчок под столом. Взглядом Киреев говорил ему: глотай! Рождественский стал глотать, почти не жуя. В эту минуту он вспомнил слова Марии: «Ох, казаки, казаки, как мы вас ждали!».
— Круто по нашему адресу, — сказал он после паузы. — Что же, промолчать придется.
— Я не первая, а хочу быть последней.
— Ругаться?
— А то ж… калякали с бабками в погребе, было бы поздравить-то с чем.
— Будет с чем.
— И вот же, просим, сделайте милость, чтоб было за что.
— Будет скоро!
— А мы знать хотим, когда это станет? Чтоб вылезти из погреба, в хате бы спать. В поле картошка не копана, хлебушко гибнет. Какое разорение колхозу — корм скотине, приготовленный к зиме, теперь не в пору переводим.
Неожиданно вблизи ударил снаряд. Тоненько зазвенели стекла в окнах. Рождественский посмотрел на хозяйку, ожидая: вот бросится вон из хаты. Но — нет! она глубоко вздохнула, плотнее сжимая губы, и продолжала стоять посреди хаты, вслушиваясь.
Комиссары тихонько выбрались из-за стола, поблагодарили хозяйку и вышли на улицу.
— В поле картошка не копана, хлебушко гибнет, жалуется наша хозяюшка, — заметил Киреев с теплой улыбкой, осветившей его умное, выразительное лицо. — Вы понимаете, Александр Титыч, что вопрос нашей победы для этой простой русской женщины — вопрос ее жизни. Перед воинами она готова поставить на стол все, что в доме есть. И тем не менее проявление ее любви к нам основано не на каких угодно условиях, и не только оно потому, что мы свои, советские люди… «Тяжело шевелите ногами за немцем!». Замечательно сказано, честное слово. Советскую армию мы-де, мол, славим не только за то, что она — армия моих сыновей, но и за монолитность фундамента, на котором построена эта армия — она должна от оккупантов защищать честный, свободный, навеки раскрепощенный общественный труд. Вот почему женщина и говорит: «А то ж… калякали с бабами в погребе, было бы поздравить с чем…». Кстати, — Киреев расстегнул планшетку, достал из нее большой лист бумаги, — вы сегодня проводите поротную санобработку, люди соберутся в кучу, — поздравьте-ка солдат и офицеров с окончанием гизельской операции. Возьмите — это обращение к нам Военного Совета группы наших войск. В нем очень выразительно цифрами сказано о нашей победе.
Побанились в этот день люди из первой роты. Затем все очутились в пяти-шести хатах, прилегающих к дому, где расположилась хозяйственная часть батальона.
Петелин рассказывал Симонову о настроении, о желании солдат его роты. И Рождественскому, наблюдавшему со стороны, казалось, что он впервые видит на исхудавшем лице лейтенанта такую сосредоточенность.
— Слушайте, товарищ майор, — вдруг простодушно воскликнул Петелин. — Пуганная ворона курицы боится, а только пообвыкнет — коршун ей нипочем.
— Может быть, и так, — ответил Симонов, выдувая темно-серый клубочки дыма. Посмеиваясь, он продолжал: Глядите в оба, лейтенант, чтобы не подмесили вдруг. Вы не думайте, что против нас только румыны…
— Ну, — Петелин встал, — значит, нам уже пора… К переднему краю, как притемнеет?
— Не торопитесь, — приподнял руку Симонов. — Люди пусть пообсохнут, да и стемнеет скоро, безопасней подойти к окопам.
Симонов сидел, развалившись в плетеном кресле, расчесывая волосы, ощущая легкость во всем теле. И ему хотелось, чтобы все люди его батальона почувствовали такое же удовлетворение, как и он. Даже подумал: на не дать ли отдых первой роте на целую ночь? На одну ночку за три месяца беспрерывных боев? «М-да, — говорили его глаза, ласково светившиеся из-под густых бровей. — Отдых — штука заманчивая. А время не подошло для непременного исполнения желаний. Придется это дело отставить. Наступит же более подходящий случай».
Часом позже Рождественский проводил беседу с первой ротой.