— У пехотинцев имелась организованность, налаженное управление в бою. Как и подобает им… А мы все чванились, все без общего курса… И стало из всех наших батарейщиков только нас двое. Ты даже сейчас не желаешь, как я вижу, идти в одном направлении с пехотой!.. А давно следовало на довольствие бы к ним! — огонь с водою не соединить, — вяло отмахнулся Вепрев. — А насчет довольствия, — лучше своя кукурузная лепешка, чем чужой плов, как здесь, на Кавказе, говорят. Вообще далась она мне, твоя пехота с ее довольствием!.. Самой ей нечего жрать!
Вепрев говорил затем и еще что-то, но невозможно было разобрать смысла слов его. Губы у него порой шевелились совсем беззвучно. Он продолжал лежать кверху животом, закинув за голову руки, широко раскрытыми глазами упираясь в далекое чистое небо. А Серов, хотя и не глядел на него, но прислушивался к странному бормотанию, — слова Вепрева были неясными, не составляли каких-либо законченных фраз и будто даже не выражали определенной мысли.
— Ты перестанешь тут бредить?! — не вытерпел Серов. — Скулишь, будто попавшая на чужую улицу паршивая собачонка. Слышишь, что я говорю тебе, вояка?
— На своей улице, Сеня, и паршивая собачонка — тигр! Понимаешь, — оживившись, заговорил Вепрев, приподнимаясь, — одолевают разные мелкие и пестрые мыслишки. Как я ни отталкиваю их, а они все здесь, все в голове у меня метушатся. И все о том: лучше сто раз умереть, чем очутиться вот в таком положении, как мы теперь, один раз побежденными!..
— Удивительное дело! Почему же я не чувствую, как ты, побежденным себя? — злился Серов, сознавая, что настроение Вепрева начинает подавлять его. — А если пока что отступаем, то попомни: на гору всегда взбираются с подножья. И не крути, как перепуганный…
— Бескомпасный ты удалец, Митя, вот что я тебе скажу, — ворчливо журил Серов. — Лежи, да жди!.. Подопрет же, наконец, гитлеровская пехота в данное расположение. Тогда будет над чем потрудиться. Только умей поворачиваться!..
Потрудиться краснофлотцам так и не пришлось в это мучительный от зноя день. Они расположились по правую сторону железной дороги и не видели ни отступавших обозников, ни выходившей с поля боя пехоты полковника Егорова. Но когда стемнело, прямо против них загрохотали вражеские танки. Точно они с неба обрушились на темную степь. И с такой силой затрещали и залязгали гусеницами, что Вепреву казалось, будто все у него внутри содрогается. Ему стало душно. Вырвав из чехла гранату, он машинально сунул в нее запал. Глаза его расширились, загорелись ожесточенным и гневным блеском.
Серову тоже стало не по себе: невероятно быстро между ними и танками таяло расстояние. Он хотел крикнуть о чем-то Вепреву, но голос замер в груди. В тот миг, когда он силился овладеть собой, чтобы осознать, как же сейчас поступить, ему почудилось, как вихрем к канаве гонит сорванную сухую траву. И потом показалось, что не танки неслись, а он вместе с Вепревым, и вместе с полем, летели навстречу им.
И вот стальные громады уже совсем рядом, — впереди грохнул взрыв гранаты. Но машины, со свистом рассекая воздух, одна за другой стали переползать канал, не дне которого, прижимаясь к земле, лежали Серов и Вепрев. Минутой позже только и остался запах перегоревшего бензина. Замирающий лязг гусениц все отдалялся, пока вовсе не растворился в ночной темноте.
— Что де ты скажешь теперь? — начал Вепрев. — Ведь нам здесь амба!.. Если мы в данном месте еще немного поторчим… Окружены, — везде уже немцы!
— Ну, тогда кричи караул!..
— Надо же выходить, чертова ты перечница! — настаивал Вепрев.
Серов, правда, вовсе не был упрямым человеком, как он казался нетерпеливому и порывистому Вепреву. Он прекрасно понимал свое положение, полагая, как и Вепрев, что оборона продолжаться не может. «Теперь — факт, надо будет выбираться отсюда», — произнес он мысленно.
Над степью поднялось кверху и повисло вокруг огромное зарево, с трепетным дрожанием расползаясь по темному небу. Оно так и будет висеть, пока в зеленоватой дали не займется утренняя заря.
В это время солдаты с медсестрой перевалили через железнодорожную линию. Они все еще ползли по росистому полю, прислушиваясь к замирающему вдали железному лязгу гусениц вражеских танков. Наконец, Лена выпрямилась, оглядываясь кругом, наклонилась и тихонько дотронулась до плеча Звонарева. Тот вопросительно приподнял голову, но не встал.
— Поднимайся, ну!.. — прошептала она.