Вепрев ворчал уже без горячности, усталым и тусклым голосом. Но Серов не отзывался; поплевал сначала на одну, потом на другую ладонь и принялся за работу. Вепрев не выдержал:
— Давай и я свою лепту внесу. — Серов молча передал лопату. — Буду наворачивать, этак метра на два. Зимовать собираемся. Только из чего б это крышу устроить?
— Зимовать не придется, а танки встречать окоп наш неподходящий в данном состоянии, — ответил Серов, закуривая и посмеиваясь. — Работенка для меня — дело привычное. А ты что, мозолей боишься?
Вепрев ничего не ответил: мозоли на руках — явление привычное в его трудовом прошлом. Он поэтому насмешку Серова пропустил мимо ушей. Ведь где-то и когда-то, — это было до службы на корабле, — он рубил лес, строил в тайге проезжие дороги, потом работал у пилорамы на лесозаводе, пока не попал грузчиком на пристань, откуда и был призван во флот. Служба на боевом корабле ему понравилась, и артиллерист из него стал неплохой. Однако в силу ряда личных несчастий, исковеркавших его жизнь, с самого детства он рос в отрыве от коллектива. Включиться в коллектив, доверчиво принять складывающиеся в данном коллективе определенные порядки для Вепрева означало ограничить свободу своих мыслей. Это обязывало бы его отказаться от уже сложившихся привычек и причуд.
Он словно нарочно всегда стремился выставить напоказ свою независимость от всех и всюду и сдружился только с Серовым, хотя тот и называл его «стихией» или «братишкой» и пытался иногда сдерживать и предупреждать его резкие, порой бессмысленные поступки.
Но в то же время, сам того не замечая, Серов во многом как бы копировал Вепрева, в особенности его разухабистую манеру разговаривать с пехотинцами, глядя на них свысока, не пропуская случая напомнить о своем былом воинском «превосходстве» над ними. Правда, это не означало, что он готов был во всем поддерживать Вепрева, но и с этих случаях он находил другу оправдание в обстоятельствах. А своим другом он считал Вепрева вполне искренне, потому что их объединяло то главное ведущее начало в жизни, которое все время давало им силу драться с врагом, — большое чувство любви к своей Родине. Это чувство у Вепрева сказывалось и в боли, и в страхе за судьбу оставшегося в оккупации советского народа, и даже в том, что он нередко беспощадно поносил пехотинцев, ошибочно приписывая им вину всех бед на фронте. «Разошелся, понес, понес чепуху», — говорил иногда в таких случаях Серов, но сам в то же время не перегружал себя раздумьем, чтобы отыскать верное определение и затем сделать оценку создавшемуся положению. Трудный и какой-то угловатый Вепрев был ему мил, потому что он не щадил своих сил и жизни в бою, отступал только в безвыходные моменты, когда уже утрачивал веру в нужность дальнейшего сопротивления. Однако в последние дни Серов, к удивлению своему, стал замечать, что Вепрев, ругая пехоту, сам готов отступать, рассчитывая на спасение на кораблях.
… Лена Кудрявцева вытаскивала из-под обстрела безжизненное тело Звонарева. Усталость последних дней давала себя знать. Напрягая последние силы, обливаясь потом, Лена еле доползла до первого окопа, заглянула в него. Она была неприятно поражена. В окопе сидели знакомые ей по полустанку матросы. Девушка молча опустила Алешу им на руки. Бережно положив Звонарева на дно окопа, Вепрев склонился над его мертвенно-бледным лицом.
— Это последний, сестрица? — спросил он, притрагиваясь рукой к вздутой груди Алеши, обмотанной окровавленными бинтами… Лицо моряка болезненно искривилось.
— Нет, это предпоследний, — Лена вдруг почувствовала, как исчезает ее прежняя злость на матросов. — Помогите мне отнести Алешу. Его надо срочно эвакуировать. Отвоевался. Прошу вас… Только я перевяжу его наново.
В то время, когда Лена, при помощи Серова, перевязывала раненного, мрачный и подавленный Вепрев неожиданно стал что-то напевать.
Над окопом выли мины и гулко рвались вблизи.
Как только закончили перевязку, матросы, приподняв Алешу, не пригибаясь, понесли раненного в тыл. Идя впереди, Вепрев продолжал напевать грустный мотив.
Серов тихо шепнул Лене:
— Вы, сестрица, не обижайтесь на него, — кивком головы он указал на Вепрева. — Пришлось нам многих товарищей хоронить. Вепрев не плачет, а так вот, всегда поет. Это у него от боли на сердце. Он, как ребенок, в таких обстоятельствах. Сердце у него мягкое. И психованный он в некотором смысле.
Кудрявцева не ответила. Голос моряка заглушили взрывы мин. Она обрадовалась встрече с двумя батальонными санитарами, которым и вверила дальнейшую судьбу комсомольца Алеши Звонарева.