— Фары! Фары закрой!
Машина затихла. Чей-то надтреснутый тенор прозвучал в тишине:
— Но-но-о! Холера! Н-но! Куды-ы ты, провалилась бы, проклятая! Н-но! Ох ты, милая, н-но!
Когда Рождественский и Бугаев с Петелиным вошли в обширную, прикрытую сверху брезентом, землянку комбата, все офицеры батальона уже были здесь, и Симонов вел беседу.
Внезапно вошел связной Пересыпкин и доложил:
— Машина с боеприпасам. Так что кухни тоже пришли, товарищ гвардии майор.
— Повара мне, повара старшего позовите! — скороговоркой приказал Симонов.
Пересыпкин выскочил и исчез во мраке. Симонов, потирая ладонь о ладонь, некоторое время молчал, рассматривая свои руки. Рождественский присел в углу землянки.
— Безусловно, ротный все должен видеть, — продолжал комбат прерванную беседу. — Но разве означает это, что командир должен быть впереди? В первых рядах ему видна горстка, а остальные у него позади! Как же тогда он будет управлять людьми?
В землянку спустился Митрошин, старший батальонный повар. С особым фасоном разворачивая пальцы сжатого кулака, поднесенного к белому колпаку, почти не шевеля губами, он доложил:
— Сержант Митрошин явился по вашему приказанию!
Симонов продолжал всматриваться в чистенькое лицо Митрошина. И все увидели, как на висках у командира вспухли жилы.
— Еще раз опоздаешь с обедом — на себя пеняй! — угрюмо проговорил он.
— Разрешите доложить?
— Людей накорми, потом будешь докладывать.
— Разрешите идти?
— Идите.
Митрошин лихо повернулся и исчез во тьме. Вслед за ним вышел и Рождественский, чтобы попробовать ужин.
Симонов медленно скрутил цигарку. Ему хотелось чтобы комиссар сейчас присутствовал здесь. Но Рождественский задержался у кухни.
Симонов взглянул на командира третьей роты старшего лейтенанта Метелева.
— Вот я спрошу старшего лейтенанта, почему он устроился между огневых точек своей роты? — Метелев встал, опустил по швам руки. — Разве так вас учили в пехотном училище? Вы старшине, что ли, поручили управлять ротой?
— Мы же тогда располагались в окопах противника, товарищ гвардии майор.
— А если бы их не было?
— Отрыли бы сами, — ответил Метелев, чуть отступив назад.
— Отрыли бы!
— Симонов хотел казаться равнодушным, но Метелев видел, как верхняя губа его дрогнула и крепко сжались кулаки. Комбат силился смягчить выражение своего лица, но оно против его желания осталось хмурым и жестким.
— На рассвете батальон поднимаем в атаку, — сказал Симонов. — Теперь-то мы уже не новички! Кое-чему уже научились. Будем выдавливать оккупантов из каждой траншеи, из каждого окопа!
В землянку спустился Рождественский и остановился, прислонившись к стене за спиной Симонова, не нарушая тишины.
— Я созвал вас, — продолжал Симонов, — чтобы предупредить, как важно обращать внимание на мелочи. Мелочи! Когда мы пренебрегаем мелочами, наши потери удваиваются! Я уже говорил? Хватили вперед километр-два, запыхались — и не обращаете внимания на устройство надежных укрытий и не удосуживаетесь взглянуть, а что же делается во взводах! Младший лейтенант Пантелеев окопался до пояса. Встал он на колени, а его широченная грудь, как мишень! А вот если вдруг танки? Подумайте, товарищ старший лейтенант, какое месиво осталось бы от вашего взводного? Что же это, я спрашиваю вас, Метелев, беспечность или незнание военного дела? Или и то и другое? А станковый пулемет почему поставили в центре расположения роты? Опять-таки, разве не замечали, что он мог вести только фронтальный огонь! А если потребуется фланкирующий? На флангах что у вас, трехлинейки?
— У меня был один станковый. Я должен был поставить его поближе к себе. По флангам — ручные.
— А второй станковый?! — с удивлением спросил Симонов.
— Тогда он не был в строю.
— Почему?
Симонов обвел взором присутствующих, будто хочет спросить: «Вы слышите? Во время боя в третьей роте вдруг станковый пулемет вышел из строя!».
— Почему, я спрашиваю у вас, товарищ старший лейтенант? Новый станковый пулемет! И об этом вы мне говорите только сейчас.
Всегда спокойный Метелев порывисто, почти запальчиво ответил:
— Для исправления потребовался один час.
— Один час! — Симонов привычным жестом схватился за бок. — Новенькому станковому пулемету потребовалось вдруг исправление! Час бездействия грозного оружия! И это во время боя! Вы утратили чувство ответственности, Метелев!
Рождественский не знал всех причин, из-за которых комбат обрушил свой гнев на Метелева. Это был исполнительный и опытный офицер. Быть может, именно поэтому Симонов и раздражался, что халатность была допущена лучшим ротным командиром. Из темного прохода раздался голос: