— Узнать требуется, товарищ гвардии капитан, — посоветовал Рычков. — Надо разведать, что там происходит…
Тогда Лена сказала тихо:
— Самое тягостное — тишина.
— Сейчас разберемся, а тишина нам кстати.
Поползли гуськом. Уже позади осталась неясная фигура часового.
Скоро показались бесформенные груды хуторских построек, словно в испуге прижавшихся к земле. Сквозь тьму проступали смутные очертания крайней избы. За ней спряталась вторая. Два подслеповатых, полутемных окна выходили к дорожке. Вблизи — ни души. Рождественский и его спутники по одному перебежали под окна, за которыми мутнел свет от погасающего каганца. И Рождественский сразу почувствовал присутствие врага. Он заглянул в окно вместе с Леной. Та, отпрянув, прошептала:
— Трое… Спят…
— Держите автомат, — отрывисто проговорил Рождественский Лене. — Если в окно пожалуют, бейте в упор. А мы поищем двери.
Прижимаясь к стене, он скользнул во двор. Как только обогнул угол избы, Рычков уцепился за рукав Рождественского, потянул в густую тень под навесом, горячо зашептал ему в ухо:
— Обратите внимание… чрезвычайная пакость! Как дома у себя, карась, а?
Рождественский ничего не нашел неожиданного в том, что увидел Рычков. Неподалеку стояла походная кухня, из ее открытой топки падал отсвет на песчаный, засоренный бурьяном двор. В топке горели сырые дрова. Они шипели и стреляли, разбрызгивая искры в траву. Возле кухни лениво топтался человек в белом колпаке и фартуке.
— Вот карась! — не унимался Рычков. — Брюхо отрастил. Не от пшенной каши, конечное дело.
Рождественский, наконец, стряхнул с себя короткое оцепенение, вглядываясь в человека, освещенного огнем топки.
— Ворочается, ворочается-то как!
Он отстранил Рычкова, продолжая шепотом:
— Сейчас мы подбодрим его… и расспросим кое о чем!
Затем он вышел из-под навеса и мерным шагом направился к освещенной площадке у кухни, шурша дубеющей мокрой одеждой. Повар шуровал в топке. По-видимому, до его слуха долетел шорох шагов. Он замер на миг, прислушиваясь, без движения, не разгибаясь. Потом его будто что-то ужалило сзади. Он стремительно выпрямился, обернулся лицом на шорох. Рождественский был в десяти шагах, измазанный и облепленный репейником. Наверное, гитлеровцу он показался призраком, внезапно выросшим из-под земли. Левая рука повара, державшая поварешку, заколотилась лихорадочной дрожью. Нижняя губа отвисла, а над верхней взъерошились усы. Он продолжал стоять, не находя сил двинуться с места.
«Дрожишь! — подумал Рождественский, сжимая рукоятку пистолета, медленно приближаясь к гитлеровцу. — А перед беззащитными детьми такие, как ты, разыгрывают из себя разъяренных тигров…»
В сознании его запечатлелось испуганное лицо с маленьким раздвоенным подбородком. Глаз гитлеровца он не различал из-за темных очков, на которые падали мокрые от пота пряди волос, выбившиеся из-под накрахмаленного колпака.
У повара не хватило ни смелости, ни разума, чтобы решиться на что-либо. Он одурело мотал головой, не осмеливаясь приоткрыть рта.
— Ложись! — Рождественский указал пистолетом на землю. — Ложись, собачья душа! — вскипая, повтори он. — Иначе сейчас же пух-пух!..
Повар, конечно, понял, чего от него требуют. Медленно опускаясь, он встал на одно колено. Но Рождественский заметил, как мясистая, жирная рука проворно шмыгнула под фартук, судорожно забилась, отыскивая что-то у пояса.
Рождественский схватил его за горло с такой силой, что повар успел лишь издать короткий хрип и обронил финку.
— Шутить нет времени.
Подбежал Рычков.
— Вяжите! — хриплым шепотом приказал Рождественский. — Заберем.
— Чем? — Рычков развел руками. — Чем же его, а?
— Ищи-ите! — сказал Рождественский сквозь стиснутые зубы.
Рычков метался по двору, позабыв о предосторожности. А Рождественский, не выпуская ожиревшей шеи немца, досадовал — терпение его иссякло. Но вот сзади послышался болезненно обмякший голос Рычкова:
— Смотрите. В бурьяне лежал. Заколот!
Приподняв голову, Рождественский увидел на руках у Рычкова бездыханное тело ребенка. Беспомощно обвисшие пухлые ручки, босые ножки и белокурые волосы, шевелившиеся под ветром, приковали взор Рождественского. «Ма-ма!..» «А где же мама, в самом деле?» Что-то тяжело сдавило ему грудь. Машинально он все сильнее сжимал шею гитлеровца.
— Не твоя ли работа? — спросил он его с хрипотцой. — Ну?.. Молчишь? Паршивая тварь!
Вдруг он заметил, что гитлеровец будто показывает кончик языка. Брезгливо морщась, Рождественский отдернул руку, спросил с удивлением: