— Черт-те что получается, — за труса меня принимают!..
И покорно прилег ниц лицом, злясь на себя и на Чухонина. Пулеметчик в это время продолжал следить за ходом борьбы между нашей артиллерией и вражескими танками, которые уже начали разворачивать в обратном направлении.
Немного спустя Агеев почувствовал, как к плечу его притронулась рука пулеметчика.
— Вставай, — раздался голос Чухонина. — Атака отбита.
XX
С темнотой на земле как будто снова воцарился мир. Не было слышно ни выстрелов, ни грохота танков. Облазив весь передний край, Симонов, наконец, вернулся на командный пункт батальона.
— Мельников, — устало сказал он старшему адъютанту, — свяжись со штабом дивизии. Надо кое — чем спросить. Вызови к телефону гвардии майора Булата.
Симонов присел на край окопа, стянул с головы пилотку и вытер платком потный лоб. Его связной Пересыпкин подкатился с алюминиевой тарелкой.
— Товарищ майор, вот таскаю вашу холодную баранину…
Симонов отстранил рукой тарелку.
— Уберись ты с ней от меня, — сказал он с досадой.
— Это ж как так — уберись! Она для каких целей приготовлена? С лучком да, можно сказать, в собственном соку.
Симонов поморщился, словно от зубной боли. Пересыпкин спросил озабоченно:
— а вы не заболели? Если заболели, я живо Магуру прикомандирую. Больно вид у вас… Клюква, а не лицо, надо сказать.
— От тебя не мудрено заболеть, Пересыпкин!
— Это вы насчет меня, Андрей Иванович?
Симонов схватился за голову:
— Отстань, говорю!
Не так-то, однако, легко было отделаться от Пересыпкина. Он поставил тарелку на свежий песок, извлек из кармана брюк фляжку, потряс ею перед ухом, затем, вцепившись зубами в деревянную затычку, с усилием откупорил.
— Так что этакая жидкость, товарищ гвардии майор, бывает назло всем печалям… Ей-богу, не вру. И в животе огонь, и для души отрадно. Хватите-ка, а?
Симонов выпил стопку, взял телефонную трубку, заговорил с хрипотцой:
— Это я, Симонов. Что значит опять?! Интересуюсь, вот и спрашиваю. От них ни звука? Гм… Что бы означало все это? — он положил трубку, взглянул на старшего адъютанта. — Мельников, комиссар-то наш словно провалился сквозь землю!
— Неужели их схватили?
— Не знаю. — Симонов помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, потом решительно встал: — Я, Мельников, пройдусь немного.
Старший адъютант только взглянул на него удивленно и промолчал.
Симонов шел к Магуре. Ему очень хотелось увидеть ее, посидеть с ней рядом, поговорить. Никогда раньше не испытывал он такой усталости, как в этот вечер.
Прохладные сумерки все сгущались над онемевшей степью. Из тьмы донеслось ржание лошади. Невдалеке прошли автомашины, тянувшие за собой кухни. Симонов не остановил их, не попробовал пищу, как делал это всегда. Он шел к санпункту.
Такой знакомый, близкий и в то же время такой далекий голос Тамары Сергеевны неожиданно прозвучал совсем рядом, заставив Симонова остановиться. Она говорила с легким смешком, рассказывая о боевом дне батальона, упоминая и фамилию «Симонов». Ей отвечал задорный тенор майора Ткаченко. Чем явственней доносился их разговор, тем более неловко и тревожно чувствовал себя Симонов. Он готов был провалиться сквозь землю, только бы не слышать их.
— Нет, почему же? — говорила Тамара Сергеевна. — Никого я не любила так, как своего мужа, но его уже нет в живых. А вот с Симоновым… мы так редко видимся…
Они отошли далеко. Что ответил Ткаченко — разобрать было невозможно. Симонов и не прислушивался. Он подумал: «Если она может так свободно говорить кому попало об этом, значит, ей не дорого все это».
Резко повернув обратно, он зашагал к переднему краю, не чувствуя ветра, бившего в лицо. Ему казалось, что теперь он уже совершенно равнодушен к Магуре. А он так искал ее дружбы! Дружбы искренней, теплой и чистой. И он надеялся, что эта дружба, может быть, со временем перейдет в любовь. «Когда мы вторично встретились на берегах Сунжи, — вспоминал Андрей Иванович, — я думал: надо побороть в себе отчужденность к ней. Надо проверить себя и ее, может быть, это как раз и есть то, что нужно мне в жизни… А вот теперь, оказывается…»
Словно очнувшись, он выругал себя, сердито сплюнул. «Друг ушел на верную гибель, а я тут лирику развожу. Ради чего, во имя чего, собственно говоря?!»
В степи все было глубоко безмолвно. В небе — ни единой звездочки, на земле мертвенно-тягостная пустота. Симонову вспомнилась жена. Он почувствовал, как крепко связан он с прошлым. Хотелось, чтобы это чувство, связывающее его с годами, проведенными в строительном институте, где он познакомился с Наташей, продлилось. Он остановился. Воспоминания юности всецело овладело им.