Под вечер Симонов сидел в полуразрушенном глинобитном домике. Погруженный в раздумье, он смотрел через пролом в стене на кусты, обросшие лишаями.
В одиночестве было тоскливо. Симонову захотелось поговорить с кем-нибудь. Но вблизи, кроме связистов, возившихся в окопе под окном, никого не было. Неожиданно в полуразрушенный домик, раскрасневшийся и разгоряченный, вошел Бугаев. Майор обрадовался, встал и пошел навстречу. Его потянуло к новому комиссару.
— Ну, проходи, садись, комиссар, — сказал он.
Политрук был не робким человеком, но еще не вошел в свою новую роль.
— Сажусь, сажусь, Андрей Иванович. Будто бы и мало ходил, а пятки горят…
— Говоришь, горят пятки? Переобуйся, а лучше всего — разуйся на часик. Ну, как там Петелин?
— Подошла кухня, обедают, — уклончиво ответил политрук.
— Чарку бы им лишнюю, заработали, — сказал Симонов. — Но где ее взять?
— Обед отличный, а чарки вовсе нет. Люди устали, некоторые в окопах спят мертвецки.
Бугаев говорил пониженным голосом.
— А я все думаю, — сказал Симонов, — неужели наши погибли, неужели мы больше не увидим нашего комиссара? Как ты смотришь на этот счет, политрук?
— Трудно сделать определенный вывод, — уклончиво ответил Бугаев, ступая босыми ногами по полу. Он явно стремился не говорить о комиссаре и поэтому поспешил переменить тему разговора. — Хочу просушить портянки, — сказал он. — От пота истлели, — жара!
— У меня есть запасная пара. Явится Пересыпкин — даст тебе. — Закурив, Симонов продолжал: — Конечно, гадая на кофейной гуще, не сделаешь правильного вывода, но вот предположим, что они фронт перешли удачно?
— И встретились с разведчиками дивизии, — дополнил Бугаев.
— Да, но рация у них испортилась, допустим.
— Возможно, — подумав, согласился Бугаев. — Это тоже могло случиться.
— Можно же было перебросить на нашу сторону хотя бы одного из разведчиков? Ну, что ты скажешь, политрук?
Бугаев сам очень тревожился за судьбу Рождественского, и переживания Симонова еще больше раздражали его.
— Не былинка же наш комиссар, не затеряется.
— Уж не утешаешь ли ты меня? — спросил Симонов.
— У нас нет основания слезу пускать, Андрей Иванович.
— Почтеннейший, я не нуждаюсь в няньке, проворчал Симонов.
Помолчал немного; потом, швырнув в пролом окурок, продолжал:
— Я лично не могу пребывать в полном спокойствии, пока не добьюсь ясного ответа. — Он тяжело поднялся, шагнул к пролому, спиной прислонился к стене. — Я не успокоюсь, пока не узнаю правду.
Бугаев подошел к Симонову.
— Товарищ майор, все же вы неправильно поняли меня, — проговорил он виновато. — В каждой роте, в каждом взводе спрашивают: какие новости о комиссаре? А я, разве я не любил Александра Титыча? Но что же мы можем сделать? Придется ждать.
От далекого Терека донесся грохот рвущихся авиабомб. Обвальным огнем крушили ночь глухие удары зениток. По темному небу в отдалении взбрызгивало множество колючих огненных искр. Трепетные клубки взрывов относило в сторону тыла противника.
— Вот это здорово, слышь! С оживлением вскрикнул Бугаев.
— Чему ты радуешься? — удивился Симонов.
— Нет, вы обратите внимание. Дают жару, а? — восхищался Бугаев. Какая фантастическая картина!
— Товарищ майор, вас к телефону, — крикнул телефонист. — Из полка просят.
Едва коснувшись ухом телефонной трубки, Симонов сразу узнал возбужденный голос гвардии майора Булата.
— Симонов, ночка, ночка-то хороша, а?
— Не имею оснований радоваться. В чем дело?
— Эх, ты — тоже!.. Наши бомбили немцев у Микенской. И знаешь, по чьим данным?
— Нет, не знаю.
— Рождественский на полном разбеге! Действует наша разведка!
— Ну-у! — радостно закричал в трубку Симонов.
Положив телефонную трубку, он потянулся рукой в карман за кисетом, молча улыбаясь.
XXIV
Ночь закончилась спокойно, штаб батальона по-прежнему находился вблизи хатенки с проломом в стене. Наступил жаркий удушливый день. Симонов читал газету, сидя на пороге домика, словно глотая горячий воздух. К нему подошел санитар, протянул записку, сложенную треугольником.
— От военврача Магуры, — пояснил он. — Она просила ответа. Разрешите ожидать?
— Не будет ответа, — громко сказал Симонов, но сейчас же спохватился и поспешил смягчить свой тон. — Идите в санпункт, письменного ответа не будет.