Как только санитар ушел, Симонов прочитал записку: «Товарищ гвардии майор, — писала Магура, — имеете возможность увидеть интересного человека. Срочно приходите, жду. Магура».
Симонов поймал себя на том, что ему не безразлична эта записка. «Ладно, нечего упорствовать, — подумал он, — выяснить надо наши отношения, чтобы до конца все было».
Но не пройдя и трехсот метров, он остановился. Он готов был повернуть обратно, однако уже было поздно. Навстречу ему шла Магура, а рядом с ней вышагивал стройный и подтянутый, рослый красавец майор Ткаченко.
— Здравия желаю, — еще издали закричал Ткаченко. — Що, разопрели? Ось у вас жара, аж вуха сверблять.
— А у вас что, прохладней, наверно?
— Та мой же батальон северней расположен. У нас климат пивничный. Приходь охладиться — гостем будешь.
— Спасибо, — поблагодарил Симонов и пообещал: — вот, может, война кончится скоро, а тогда уж к тебе на галушки…
— Та нащо ждаты, по чарке горилки и зараз бы за будущую победу — приходь.
Симонову не нравился наигранный тон Ткаченко, явно старавшегося помешать Андрею Ивановичу спросить у него: «Вы к нам по делу?». Впрочем, Симонов и не намеревался поставить Ткаченко в такое затруднительное положение.
— Так не прийдешь, ни?
Симонов не ответил. Ткачеснко щелкнул каблуками, вскинул руку к пилотке и четко повернулся. Он ушел, покачиваясь на высоких стройных ногах, не оглядываясь.
— Самоуверенный человек, — сказала Магура, жмурясь от солнца, взглядом провожая майора Ткаченко. — И все-таки он интересный человек. Правда, Андрей Иванович?
— Кому что нравится… О вкусах не спорят, — молвил Симонов. «Что же это, — подумал он, — надо мною смеяться вздумала она, что ли? Интересного мужчину показать решила!»
Они направились к медпункту. Идя в ногу с майором, Тамара Сергеевна продолжала:
— Странный какой-то этот Ткаченко… Как вы думаете, Андрей Иванович?
— Мне кажется, вы сами странная, Тамара Сергеевна.
Помолчав немного, она сказала:
— Искренне удивляюсь тому, что не питаю отвращения к этому Ткаченко. А ведь следовало бы, навязчив он до невозможности. Порой глядит на меня маслеными глазами, потом вдруг задумается. У вас вот, Андрей Иванович, усики щеточкой, седеть начинают, а у него еле-еле намечаются — светлорусые, почти золотистые. Вы не обратили внимания?
— Нет, — сдержанно ответил Симонов. — Его усами не интересовался. Невдомек было, что «золотистые» усики со временем привлекут внимание…
— Вы смеетесь, Андрей Иванович?
Медленно шагая рядом с Магурой, Симонов глядел перед собой. В душе у него кипело.
— Не смеюсь я, Тамара Сергеевна. Очень внимательно слушаю вас. Слушаю и думаю, что иногда с человеком может твориться такое, с чем он справиться, совладать бессилен, будто им управляет чужая, а не его воля. Зачем ему надо, этому человеку, обманывать себя? Вырастет у него чувство к другому человеку — вместо того, чтобы честно признать это, он продолжает прятаться, двоиться… К чему?
— Да что вы! — отмахнулась Магура. — Откуда оно могло взяться, чувство такое?
— Может быть, это и не чувство, а игра? — вдруг сказал Симонов и быстро, пытливо заглянул Магуре в лицо.
Но Магура, очевидно, не поняла вопроса. Все с той же простотой и равнодушием она продолжала:
— Всякой женщине, так же, как и мне, наверное, приятно, когда за нею ухаживают. Но это же совсем, совсем не то, о чем вы подумали, Андрей Иванович. Очень интересно наблюдать, когда у вашего брата разыгрывается воображение.
Симонов не любил отступать, не умел исправлять резко высказанное. Он никогда не хлопал по плечу солдата или командира ради того, чтобы расположить их к себе. Перед близкими ему людьми не произносил слова «извините», если даже делал им больно. Но угадывалось, что за внешней его грубостью всегда скрывается искреннее чувство. Вот и сейчас он спросил напрямик:
— Зачем вы хотели свести меня с майором Ткаченко?
— Свести с майором — никогда! — запротестовала она.
— А что означает ваша записка? — Симонов полез было в карман. — Как вам известно, я вышел из такого возраста, чтобы в кошки-мышки играть. Я покажу вам…
— Не трудитесь, — строго сказала Магура. — Интересного человека увидите. Идемте быстрей.
«Интересный человек» сидел на носилках, слегка наклонившись набок и выставив вперед забинтованную ногу, придерживая ее повыше колена. Хотя лицо его казалось застывшим, сам он всем телом точно нарочно выказывал свою психическую неуравновешенность, — плечи его подергивались, пальцы рук нервно шевелились, весь он был словно наэлектризован. Взглянув на майора, пленный офицер рванулся с носилок. Но Магура помешала ему встать.