Настя поморщилась, из ее глаз брызнули крупные слезы. Она подошла к роялю, погладила черную грань.
— Вот, колхоз мне оставил на сохранение. Только я плохо играю. А могла бы научиться, и охота была. Война помешала. На агронома учиться хотела — опять же война…
Помня наставления Рождественского, Лена держалась уверенно и спокойно. Но спокойствие ее было лишь внешним. В глубине души она трепетала, и вот сейчас она вспомнила Алпатово, умершую девочку и ее мать. Чтобы скрыть волнение, спросила:
— А ты разрешишь мне сыграть?
— Чего же разрешать, имеешь охоту — играй.
— Давно я, Настенька, не играла, — улыбнувшись, сказала Лена. — Совсем все позабыла теперь…
Настя не очень-то приняла близко к сердцу этот душевный порыв Лены. Возможно, ей даже казалось непозволительным играть в эту пору, когда в западной части станицы загрохотали взрывы авиабомб. Точно из глубокого колодца надрывно застучали зенитные орудия. Слушалось, как рвутся вверх снаряды.
Усмехаясь, Лена с минуту прислушивалась, поглаживая клавиши. «По нашим данным работают». Но вот она решительно села к роялю. Она сама была удивлена, как уверенно легли ее пальцы на клавиатуру. «Я же не играла с прошлой осени». Представились звезды в морозную ночь под Москвой. И тогда был такой же грохот, давила усталость, клонило ко сну. Сейчас она испытывала то же. Не было сил притворяться, держать себя бодро и равнодушно. А надо. Может быть, те, из-за кого она в этом доме, уже стоят позади и смотрят ей в спину… «Пусть смотрят, я этого ждала, — мелькнула решительная мысль. — Когда-нибудь должна же я встретиться с ними лицом к лицу».
— Ты слышала, Настенька, музыку из оперы «Хованщина»… Рассвет на Москве-реке?
— Нет, не слышала.
Лена склонилась над клавишами. Как тихое дуновение ветра, слитый, трепетный звук словно предупреждает столицу о наступлении утра… Солнце брызжет лучами в узкие окна теремов. И вот, точно спросонок, затрезвонили колокола. Шумит оживленный день. Девушке даже слышится, как бряцают стрельцы своими мечами, как плещут ведра в Москве-реке. Но в аккордах звучит какой-то надрыв. Все ниже и ниже спускаются хмурые тучи, закрывая небо… И, неожиданно обрывая аккорд, отрывисто и резко хлопает над клавишами крышка.
— Хватит! — решительно сказала Лена, встала.
— Играй! Играй же, ей-богу…
— Нужно помнить, что творится вокруг…
— Как хорошо ты играла! — тихо проговорила Настя. — Мне бы вот так научиться. И научусь… Ей-богу, научусь!
Она испуганно прислушалась.
— Идут, кажется! Уже неделю живут, а все не привыкну. Играй, играй, пожалуйста, так будет лучше. Чтоб не косились, ироды, на тебя…
Лена снова присела к роялю и откинула крышку.
Настю удивляло уверенное спокойствие гостьи. Она не знала, чего стоило Лене это спокойствие. Играя и чуть слышно напевая арию из «Риголетто», Лена услышала в передней комнате голоса.
— Ему чертовски везет, господин Лихтер… Везет!.. сначала греческие курорты, а теперь преуспевает в тылах у Клейста. Под крылышком генерала Гельмута Фельми ему легко живется. Востоковедом вдруг стал. А начальник штаба, подполковник Рикс Майер, даже родственником его считает. Вот к нам бы сюда попал он, узнал бы, что значит это русской выражение: «кузькина мать!»
Второй более сдержанно ответил:
— О, да! В печках, за десятки километров от стратегических путей, обжираясь бараниной, воевать до победы не сложное дело…
— А крестов нахватает больше, чем вы и я, господин Лихтер, — продолжал первый. — Услужлив, бестия. В родстве с начальством.
Лихтер снова ответил сдержанно:
— Не удивляйтесь, если господин Дифтен заработает в Ачикулаке звание полковника. И, более того, он может еще стать даже… иранским шахом!