— Началось! — воскликнул он облегченно. — Заговорила карманная артиллерия! — Рядом с Василенко он навалился грудью на насыпь. В третьей роте народ у меня неплохой. Но честно скажу, не знаю точно, почему залегла. Теперь им будет труднее проскочить до второй линии…
Не оборачиваясь, продолжая всматриваться в отблески взрывов. Василенко заметил:
— Нужно продвигаться за высоту! Во что бы то ни стало, а с этих сопок долой. Слишком заметный ориентир.
— За высоту уже прорываемся… и прорвемся.
— Пошли вы хорошо, — молвил сквозь зубы Василенко.
— Однако ж дрянновато закончили…
Василенко удивленно взглянул на Симонова.
— Здорово живешь! — произнес он с усмешкой. — «Закончили!» Мне казалось, вы понимаете, что это только начало. С какой стати мы будем давать противнику передышку?
— Здесь гитлеровцы накрутили кренделей. Как будто повдевали траншеями этими кольцо в кольцо.
— Что ж, крендели раскусывают в самом румяном месте! Ждали гитлеровцы здесь нашей атаки или нет, это не важно, а уж если пошли мы, — ни часу им передышки. Все дело в том, чтобы не очень рассчитывать на позиционные действия.
— По-видимому, они такого же мнения…
— Вы слышите? — взволнованно сказал Василенко.
— Это на левом фланге поднялись в рост!
— Я нисколько не сомневаюсь в том, что противник уже готовит ответный удар. Нисколько… Слушайте, Симонов, всё отсюда, буквально всё: противотанковые пушки, ПТР, минометы, — поближе к боевым порядкам.
— Я уже распорядился.
— Иногда действия противника бывают лишены смысла. Вот и на этот раз они висок мне подставляют! Где у вас телефон, комбат?
Симонова немного волновал опасный бросок людей третьей роты, однако сейчас, чувствуя присутствие комдива, слыша его уверенный и твердый голос, он легко отбросил сомнения: нет, его батальон не помнут немецкие танки!
— А теперь начнем выравнивать линию фронта, — сказал Василенко перед у ходом. — Наладите связь, позвоните в роты. Где-то там полковой комиссар? Скажите ему, что я ушел на КП дивизии.
— Слушаюсь.
— Как только ваш полк выбьет противника из окопов — ровной линией пойдем. Всей дивизией вперед. Но не выскакивайте, ни в коем случае не выскакивайте из общего строя, — ждите!
Василенко внимательно осматривал высоту.
— Какой прекрасный был бы у них обстрел, если бы они здесь удержались! Гвардии майор Симонов, объявляю вам благодарность!
— Служу Советскому Союзу!
…Гранатных взрывов уже не было слышно. На левом фланге постепенно стихала и стрельба. Только вдали, во вражеском тылу, все еще вспыхивали редкие ракеты.
— Вас, товарищ гвардии майор, — сказал телефонист, протягивая трубку. — Из первой роты…
— Петелин? — спросил Симонов. Но услышал в трубке голос Магуры. — Что-о! как вы там очутились?
— Андрей… Иванович, я беспокоюсь, вы не ранены?
Он не знал, что ответить.
— Я зайду, Андрей, — сказала она. — Сейчас зайду.
— Осторожней, — с беспокойством предупредил он. — Слушайте, опасно…
Но Магура уже положила трубку.
Полчаса спустя она сошла по сыпучим ступенькам в окоп. Ее лицо, измазанное кровью, было очень усталым.
— Вот и я, — тяжело проговорила она, присаживаясь без приглашения. — На минуту, меня ожидают мои…
— Но как вы в первой роте оказались, Тамара?
— Не считайте меня героиней. Я туда после боя пришла.
— Зачем?
— Санитар Лопатин доложил: в первой роте несколько раненных отказались уйти из окопов. Решила проверить их состояние. Попрошу — прикажите троим… остальные ранены легко, могут остаться, если желают…
— Раз уж остались, сие означают — желают, — задумчиво ответил Симонов. — А трое что, чувствуют себя плохо?
— Нуждаются в госпитализации.
Затем она неожиданно спросила с возмущением:
— Да вы что это, врачу не верите?
Симонов улыбнулся, как улыбаются люди, знающие вспыльчивость близких им людей и не осуждающие их за это. Он понимал, как сильно хочет Магура доказать ему, что их личные отношения не могут остановить ее, что она не откажется от своих требований к нему.
— Успокойся, верю, — так нетвердо проговорил он, что ему трудно было сказать это.
Магура не спала всю ночь, ее напряженное состояние, которое она испытывала и перед боем и в бою, сейчас не только не ослабевало, но становилось таким, что, казалось, вот оно прорвется. И тогда, вероятно, она наговорит Симонову много грубостей, что еще больше затем отдалило бы их друг от друга. А этого ей не хотелось, хотя она и не могла не видеть, что он все же не желает считаться с ее мнением. Больше не сказав ему ни слова, тяжело поднялась, отряхнула с шинели песок и вышла из окопа. Симонов видел, как вязко к подошвам ее сапог прилипала влажная земля, с каким трудом она приподнимала свои ноги и как тяжело давила сырая шинель ей на сгорбленные плечи. Все это вызывало в нем чувство жалости к этой уставшей женщине. Он чуть было не крикнул ей вслед: «Подожди, Тамара!»