— Ничего удивительного, авторемонтный батальон, как видишь. Может, и танки ремонтируют, — пояснил Рождественский.
— Здесь, в пустыне?
— Выходит, что здесь. Должно быть, мы недалеко от населенного пункта.
— Неужели Ачикулак?
— Нет, рановато. Но мы в зоне таинственной армии.
— Вы уверены? Вы так думаете, Александр Титыч?
— Здесь не могло быть какого-либо резерва. Слишком далеко от основных коммуникаций. Здесь и находится то, что мы ищем.
Разведчики засели за песчаным гребнем, всматриваясь в огромную низменность, покрытую степными лопухами. Впереди виднелись груды песка, золотящегося под первыми лучами солнца. А еще дальше вспышки голубоватого огня обнаруживали работу сварщиков.
— Смотри! — взволнованно прошептал Рождественский, оседая в яму. — Вот оно что! Так я и ждал, Ну, теперь все ясно…
Из-за дальнего гребня показалась башня с пушкой, затем выползла серая коробка. Мощно рыча, танк отошел от песчаной гряды и стал. На нем отчетливо белел крест.
— В траншеях ремонтируют танки! — проговорила Лена. — А у нас нет рации… Вот жалко!
— Клубочек развертывается, — радостно сказал Рождественский.
В течение двух следующих суток они бродили вокруг хуторов. С бугра на бугор карабкались наощупь, часами лежали в ямах у дороги, стараясь различить, на каком языке говорят проезжие. Один из хуторов решили обойти с обеих сторон. Они разделились.
К условленному бугру Рождественский пришел раньше Лены. Тревожась, долго выглядывал из-за осыпи. Наконец он увидел ее. Лена выходила дорогой из хутора. Подойдя, она сказала:
— Александр Титыч, ни одного гитлеровца на хуторе нет.
— Слишком рискуешь! — хмурясь, заметил Рождественский.
Протягивая ему бутылку со свежей водой, Лена равнодушно ответила:
— Всякая разведка — риск!
— Риск — только спутник разведки, девушка. Вот возьму и надеру уши… заплачешь?
— Мне заплакать не мудрено, если обидит свой.
— А приходилось плакать на войне?
— Однажды плакала… помню, — призналась Лена.
— При каких же обстоятельствах?
— Печальная история, — ответила она тихо. — Я находилась в войсках Рокоссовского. Служба у меня такая — огонь не огонь, все равно надо ползти. Выбираешь раненного, кто в более тяжелом состоянии. Вытаскиваю я одного — стонет! Потерпи, ну, миленький, родненький, немножечко еще потерпи. Страшный мороз, а я обливаюсь потом. Он перестал стонать, и на душе у меня легче стало. Послушался, думаю, вот молодчина. Тащу дальше: наконец, первый перевязочный. Остановилась, взглянула на раненого, а он бровью не поведет, глаза закрыты, не дышит. Расстегнула полушубок, руку за пазуху — боже мой! У него сердце не бьется. Обидно, понимаете. Сколько мучилась, радовалась: жизнь человеку спасаю. Могла же другого взять, кто жил бы. Вот тогда я заплакала. Да врач появился: «Что вы над трупом нюни распускаете?» Я уползла, ждали же другие. Но этот случай забыть не могу…
Заглядывая со стороны в лицо девушки, Рождественский спросил:
— Где это было, в каком месте?
— Восточнее Волоколамска. Недалеко от деревни Чисмены.
— Знаю. В тех местах наш полк действовал совместно с танковой бригадой полковника Катукова. Я там ранен был.
— Но оказалось, что этот раненый был жив, — вздохнув, продолжала Лена, — ведь я бросила его на снегу! Потом, когда стала искать, чтобы забрать документы, родным написать, мне и сказали: в санчасть увезли! Бросилась я туда. Но его увезли еще дальше. Вот… Этого случая я не могу простить.
Она не заметила ни взгляда Рождественского, ни его взволнованно дрожащих губ.
— Потом были у Тулы. Наконец — Харьков! О, здесь было от чего потеряться совсем. Но потом прошлое незаметно отошло куда-то, выдуло его ветрами, выпалило солнцем… О собственной жизни я перестала думать, поверьте. Слишком напряжены были нервы. Так много потеряла я друзей…
Она замолчала, глядя вдаль, где поднимались округлые глыбы валунов.
XXXIV
…Рождественский помнил эту степь иной. После работы, когда вечерами люди, бывало, съезжались на общие стоянки, степь оглашалась песнями, говором, смехом. И ласковей выглядели эти гребни песчаных дюн, и дальние холмы, и серые валуны, отшлифованные дождями и обожженные солнцем. Это была его земля, с детства знакомая, близкая сердцу. Может быть, поэтому и сейчас не хватало у него сил молча пройти стороной мимо встречных прохожих.
— Здравствуйте, добрые странники, — приветливо воскликнул Рождественский. — Откуда и куда так торопко путь-то держите?