— Ну вот, слышишь, как зарычали друг на друга? Не желают делить добычи. Теперь уж им не до нас…
Рычание, правда, быстро прекратилось, лишь слышался жалобный визг молодого волчонка, все отдаляющийся и отдаляющийся.
— Будто его кто-то бьет! — удивилась девушка.
— Да нет, не то, — объяснил Рождественский. — Одному из старых волков, по-видимому, удалось взвалить барана себе на спину. Вот тогда они все гурьбой и дали драпака подальше от дороги. А молодой волчонок вслед за ними, скуля от голода…
— Так ведь баран же килограммов пятьдесят! — удивилась Лена. — Как же это — такую тяжесть?..
— Волки — звери сильные, упрут и такого… Однако почему это не возвращаются пастухи? Они кое-что должны бы увидеть, когда будут свой табун сдавать немцам.
XXXV
Прошло долгое время, более половины ночи, а пастухи не возвращались. «Неужели они заночевали в Ачикулаке?» — спрашивал себя Рождественский, всматриваясь в дорогу.
В угрюмой степи светало. В провалах между песчаными холмами засеребрился туман. Соседние вершины напоминали островки, проступавшие из серой мглы. Точно огромные кочки из зыбкой топи.
Пастухов все не было.
Рождественский сидел на пригорке, вслушиваясь в тишину. Он думал о своем батальоне, о товарищах. Где-то позади его стрелковая дивизия билась с врагом, оттесняя его к Алпатову, к Ищерской, к Моздоку. А вот он все бродит в степи, вокруг одной и той же загадки. Не довольно ли этих скитаний? Но каково назначение этой армии в миниатюре?
Разбудив Лену, он сказал себе решительно:
— Я должен побывать а Ачикулаке.
— Александр Титыч… а если попадетесь? Что же мне делать?
— Доложить нашему командованию обо всем, что мы узнали.
— Не разыскивая вас… выходить одной?
— Да. И не теряя времени.
Покраснев, Лена сказала:
— Совершенно не ориентируюсь, в каком направлении отсюда выходить.
Рождественский в раздумье посмотрел на девушку. Ему не хотелось подвергать ее опасности. Однако меньший ли это риск оставлять ее одну в этих песках?
— Хорошо! — неожиданно согласился он. — Значит, вместе…
Они весь день увязали в песках вокруг Ачикулака, издали стараясь определить, где можно пройти в селение.
Наступил вечер.
На огороде сидели в канаве больше часу. Вокруг стояла глубокая тишина. Ни выстрела, ни лая собак, ни человеческого голоса. Со двора доносился дым горевшего кизяка.
— Тебе надо остаться здесь, — сказал Рождественский. — Я пока что один. Прошу — терпение и терпение…
Лена молча кивнула головой.
У серой каменной стены Рождественский остановился.
Откуда-то доносилось тяжелое пыхтение коровы. Где-то в доме плакал ребенок. Луч прожектора проплыл над сонной степью, разрывая мрак. «Место посадки указывают», — догадался Рождественский, услышав отдаленный гул в небе. На улице было тихо, мертвенно-пусто и тихо. Он подошел к стене, исследуя ее, — нельзя ли взобраться? Из ее древнего тела местами повыпадали камни и образовались уступы.
«Такие стены, — подумал Рождественский, — строили жители степи, наверное, еще во время набегов абреков». Уцепившись за выступ, он подтянулся на руках. Перед ним в лунном свете серела истоптанная песчаная улица, бесформенная и широкая. Напротив — колодец. Глаза Рождественского с жадностью впились в бадью с журавлем, поднятую высоко над землей. Он перебросил сначала одну, потом вторую ногу, придерживаясь за ребристые верхние камни. Но вблизи послышались шаги, и Рождественский хотел подняться, чтобы перевалиться через стену обратно, однако было поздно. Негромкий насмешливый голос спросил из темноты:
— Имеете желание спрыгнуть?
Чьи-то руки коснулись его сапог.
— Дуй, я придержу малость.
Быстро овладев собой, Рождественский спрыгнул на пыльную дорогу. На расстоянии шага незнакомый человек вглядывался в его лицо.
— Не лишне бы уйти отсюда, ей-богу! — посоветовал он.
Рождественский молча повиновался. Они неторопливо пошли во двор. Под навесом хозяин чиркнул спичкой. Пламя осветило его обветренное лицо с молодой курчавой бородкой.
— Вижу ж, не здешний? — спросил хозяин.
Переступая с ноги на ногу, Рождественский ответил:
— В терские края пробираюсь. Без воды, а в степи жарынь, как в лето. Во рту уже нет слюны, одна песчаная пыль. И харч закончился, умаялся совсем.
Не сказав ни слова, хозяин ушел в дом.
Рождественский прошелся под навесом и вернулся обратно. «Усталому человек не подходит расхаживать», — подумал он. Присел на край арбы с душистым сеном и, подняв голову, стал пристально вглядываться темный провал двери, где скрылся хозяин. Где-то в темноте шумно вздохнула корова. Но вот по скрипящим сходням во двор торопливо вбежал хозяин, неся в одной руке хлеб, в другой крынку с молоком.