— Такой тон и такой совет неприемлем! — повысил голос диктатор.
— Позволю заметить, что и для моей службы тоже.
— Ваша служба ничего общего с делами внешними не имеет. Нам надо все уладить и успокоить наших друзей. Ссориться с ними не входит в мои планы, как, надеюсь, и в ваши, господин Пацакис.
— Да, но такие осечки, как в операции «Трибуна», могут возникнуть еще, и тогда не просто недовольство — на наши головы будут ниспосланы все громы и молнии…
— На вашу голову, уважаемый шеф тайной полиции.
— От этого никто не гарантирован.
— Представьте себе, что наши друзья не предъявляют претензий к другой полиции.
Сильнее удара по своему престижу шеф тайной полиции еще не испытывал. Ему был приведен в пример генерал военной полиции — человек, который только и. думал, как отодвинуть на второй план старого служаку Пацакиса, который, дескать, отстал от современных требований, отдалить его от диктатора. Хорошо зная этого генерала, Пацакис хотел предупредить Пападопулоса, что военной полиции нельзя давать слишком большую власть, что ее шеф и глазом не моргнет и если надо, арестует самого главу хунты, а сам займёт его место. Вместо всего этого Пацакис, не показывая обиды, пообещал:
— Господин Пападопулос, верная вам тайная полиция учтет замечания и впредь не будет вызывать как ваше недовольство, так и недовольство наших друзей.
Пацакис продолжал стоять, несмотря на разрешение диктатора садиться, когда зазвонил телефон. Пападопулос с кем-то долго и любезно разговаривал. «Женщина», — определил шеф тайной полиции и бросил быстрый взгляд на настенные часы: потом он поинтересуется, кто в это время звонил диктатору и о чем был разговор.
— Кстати, господин Пацакис, — уже мягче произнес диктатор после окончания телефонного разговора, — как обстоят дела с нашим островом?
— Он будет вашим, как и все, что самим господом богом дано нашему вождю!
Сочетание «бог» и «вождь», когда речь шла о «главе христианской Эллады», особенно льстило диктатору, он верил в свою миссию — спасти страну от врагов, самыми опасными среди которых были коммунисты. Пацакис хорошо знал и эту слабинку, и то, что обычно следовало за грубой лестью, которая сейчас настойчиво насаждалась в Греции. Но диктатор лишь довольно вскинул голову и заложил руки за спину. «Неужели все еще находится под впечатлением телефонного разговора?» — подумал Пацакис и пожалел, что на сей раз заряд его лести не достиг цели. Обычно же «вождь Эллады» сразу начинал говорить о великой миссии «спасителей нации и христианства», требовал решительно бороться с коммунизмом и тем самым заслужить похвалу всевышнего и друзей на земле.
— Говорят, что ваш остров когда-то предназначался в подарок одной даме, которая превратилась в нашего общего врага? — диктатор продолжил разговор.
— Та дама достойна другого подарка.
— Но она отвергла и это.
Пацакис прямо посмотрел в глаза диктатора, стараясь разгадать смысл сказанного.
— Не теряйтесь в догадках, — будто угадал его мысли диктатор. — Буду с вами откровенен. Я бы хотел видеть в тиши на уютном острове даму, которая того заслуживает. И не хотел бы, чтобы кто-то мешал нам, допустив, другая дама, которая поселилась бы на… вашем острове.
— Это исключается!
— Да, если речь идет о той даме, которая, как вы сказали, достойна… другого подарка. Но, кроме вас, есть и ваш высокоуважаемый папа.
— Мой отец любит сравнивать женщину с бриллиантом в короне. Ваш бриллиант должен быть единственным и неповторимым. Никто под небом Эллады не может позволить себе то, что дано…
Диктатор поднял руку и улыбнулся, давая понять, что он вполне доволен таким оборотом дела. Провожая Пацакиса до дверей кабинета, сказал:
— Ничто человеческое не минет и нас, рабов божьих. Да поможет вам бог в нашем общем деле и в делах… за тридевять земель!
По дороге в свой офис Пацакис думал о том, что имел в виду этот «вождь Эллады» и одновременно агент ЦРУ, действиями которого руководят из мадридского филиала ЦРУ. Пусть диктатор знает, что это известно шефу тайной полиции. Ну а что касается генерала — шефа военной полиции, то жизнь еще покажет, кто действительно работал на «вождя», а кто сам бы хотел быть в этой роли.
Со смешанным чувством обиды, тревоги и неудовлетворенности от разговора с диктатором-выскочкой шеф тайной полиции и вошел в свой кабинет. Первое, что он увидел, на столе цветные фотографии из Рима. У микрофона на трибуне стоит Елена вся в черном, не ведая, что через какое-то мгновение может сработать часовой механизм. Рядом — молоденькая женщина в красном. Приемная дочь Ставридиса. Повзрослевшая, красотой не уступающая даже Елене. А вот они обе с недоумением смотрят, как люди на сколоченной сцене-трибуне разглядывают густую паутину проводов. Крупным планом лицо мужчины с вытаращенными, видимо, от сильного испуга глазами. Сын министра-эмигранта, подвизающийся около двух певиц, Алексис, Агенты-Пацакиса пытались завербовать его, соблазняли большими суммами, но он неожиданно отказался и вот теперь выступает в роли организатора этого турне. Его отец, который среди либералов считался крайне правым, тоже позволил себе резкие выпады против режима диктатуры в Греции, приветствовал создание антидиктаторского фронта, призывал беженцев и эмигрантов включиться в движение за свободную от фашизма Элладу.