Шеф вызвал помощника.
— Куда теперь направляются эти? — кивком показал на фотографии.
— Планируется поездка в Лондон, где их сопровождать будет старый знакомый, байронист Джекобс.
— Джекобс? Какой Джекобс?
— Старший брат археолога Джекобса.
— Он тоже коммунист?
— Всегда им сочувствовал.
— Старший брат поддерживает коммунистов дома, младший в Греции. Попахивает агентурой. Какие у них связи с Москвой?
— Надо выяснить, шеф. С Москвой, надо полагать, связи у двух наших соотечественниц.
— Каким образом?
— После Лондона они должны быть в Москве.
ПЕСНИ, ОТ КОТОРЫХ РАСТРЕСКИВАЮТСЯ КАМНИ
Если бы не перебитые, плохо слушающиеся ноги, он бы вырвался со своими друзьями от преследователей. Но ноги подвели — он споткнулся о плиту и на него сразу навалились рассвирепевшие агенты. Никос слышал, как Джекобс звал своих соотечественников на помощь. Потом его оттащили и бросили в кузов грузовика, где он потерял сознание. Никос очнулся уже в полутемном подвале, вокруг была вода, видимо, ее лили на него, чтобы быстрее пришел в себя и начал отвечать на вопросы о радиостанции, о помощниках…
И вот Никос опять на острове, который остался в памяти и в песне, которую он написал на слова такого же узника:
Решетка была прежней, узники, давшие клятву сделать ее лестницей к свободе, вновь брошены на пустынный остров. Зловещая тень гигантской решетки опять легла на лица… Кого только не встретил Никос Ставридис на острове! Казалось, что никто из узников не покидал остров, а несколько лет свободы были сном и отсюда никогда уже не выбраться, что за этой колючей проволокой пройдет вся жизнь, и не будет новых песен, и не увидят они своих детей, и мечты останутся мечтами… Охрана, казалось, была все той же — вооруженные люди с жестокими сердцами, для которых выстрел в упор, удар ножом или железным прутом — дело знакомое и привычное. Рядом были узники, которых певец хорошо знал, но здороваться, разговаривать, делиться пищей, глотком воды было запрещено… На все был запрет! Иначе карцер, побои, пуля… А за такими, как Никос — певец и бунтарь, глаз да глаз, никакой пощады и жалости. И все же Никос в первый же день проник к тяжелобольному поэту — автору стихов об этом аде. Он знал железный характер поэта, всю жизнь боровшегося с врагами демократии. Давно больной туберкулезом, страшно исхудавший, в жестокой горячке поэт без всяких вступлений прошептал певцу, которого очень уважал и любил, родившиеся стихи. Никосу надо было их запомнить, чтобы потом превратить в песню и как вольную птицу пустить в большой полет, чтобы ее подхватили люди, ради счастья которых продолжают бороться узники острова. Поэт задыхался, его душил сильный кашель, но он очень торопился прочесть до конца свои стихи:
Вдруг кто-то вскрикнул, послышался шум, и в камеру ворвались охранники, отшвырнули певца, склонившегося над поэтом, голос которого ослабевал и последние слова он произносил все тише и тише…