Певец лежал ничком на каменном полу в карцере. «Что с поэтом?» Мысль о старом друге, чьи стихи, прозвучавшие как клятва, надо было сохранить в памяти, не забыть ни одно слово… И все дни в этом сыром и темном каменном мешке Никос повторял вновь и вновь стихи, слова врезались в память, звучали музыкой. Послушала бы Хтония и, может быть, сказала: «Получилось, Никос, честное слово, получилось!» Хтония! Дети! Где они, успели ли скрыться?
Ноги совсем перестали слушаться, он не мог встать, сделать несколько шагов без посторонней помощи. Изредка в карцер заглядывали охранники, оставляли хлеб, баланду и совсем чуть-чуть воды, а жара и духота были убийственные. «Мы стали такими, какими смогли», — он ответил бы словами поэта всем тем, кто не участвует в борьбе, а отсиживается в тёплом местечке. Да, через многое надо пройти, многое испытать, чтобы стать такими, какими стали, какими смогли. На этом пути неминуемые жертвы…
Скрипнула тяжелая дверь, и раньше, чем обычно, появился охранник, принес воду и тихо произнес:
— Человек придет. Только быстро… два-три слова…
И удалился, оставив Никоса в ожидании. Вскоре вошел молодой мужчина с небритым лицом и сразу начал:
— Привет от Самандоса. Я был в Салониках. Там искали вашу жену и сына Самандоса. Им удалось пробраться в Болгарию! Дети тоже у надежных людей. Меня выдал один… бывший певец, агент. Потом арестовали Самандоса, одну пирейскую девушку. Разгромили кофейню. Самандос на острове Лерое.
И неожиданно спросил, заглядывая в глаза:
— Вы убежите? Я убегу. Давайте вместе. Нам помогут.
Никос показал глазами на свои ноги.
— Тогда я подожду вас, — сказал незнакомец. — Доверяйте только… охраннику. Его знает Самандос. Связь через него. Какие лекарства нужны? Вы скажите, для вас все сделаю, или я не Тасос.
Глаза парня горели. Откуда-то он вытащил несколько кусочков сахара, какие-то таблетки, кусок белой материи…
— Может быть, перевязать надо? — спросил он.
— Это не поможет, — ответил Никос. — Если можете, все это передайте… больному поэту, знаете такого?
— И ему передадим. Знаю. Стихи его знаю. В кофейне Самандоса читал. Станет вам лучше — убежим. Есть план. А теперь мне пора. Все через нашего человека.
Это не было похоже на провокацию, но надо быть осторожным, проверить этого Тасоса и особенно охранника. «При попытке к бегству» — самый удобный, проверенный способ без суда и следствия быстро избавиться от арестованного. Этот охранник, кажется, новый, раньше Никос его не видел. Говорит, что знает Самандоса. Помнится, у Самандоса родственник был дорожным полицейским, может быть, это он и есть. Надо при первом же удобном случае уточнить, упускать такую возможность, как знакомый охранник, нельзя, через него многое можно сделать…
Предположение Никоса оказалось верным — охранник был тем самым родственником, кого Самандос искал в день переворота. Попросил бумагу — принес. Сказал, что дает драхмы старшему охраннику и тот закрывает глаза на то, что семнадцатый — и у них, как у узников, были свои номера — чаще, чем положено, заходит в карцер с водой и куском черствого хлеба, а потом заглядывает к больному поэту, не советовал часто показываться Тасосу. Охранник приносил вести от Тасоса, бумагу, а иногда и что-нибудь из лакомств — кусочек сахара, сухарь. А однажды охранник № 17 сделал невероятное — передал коммунистическую газету с сообщениями о том, что действительно случилось на раскопках античной крепости, об антихунтовском турне Елены и Лулу, о митинге в Риме, о предстоящей поездке певиц в Москву. Словно жизнь ворвалась в темницу, раздвинулись стены, осветилось все вокруг, умножились силы… Прошло немало времени, пока Никос решился передать охраннику шифрованную записку, которую надо было оставить в условленном месте — недалеко от кофейни «Самандос». Рисковали двое — он и охранник. Так была послана первая весть с острова. Пройдя многочисленные фильтры, она дошла до самого товарища Седого. Он очень обрадовался, когда узнал, что его боевой надежный друг жив и борется. В записке были стихи. Кто их автор — было тайной, но товарищ Седой все понял. Стихи были посланы в коммунистическую газету — всего четыре строки:
Пусть мал народ, он борется без сабель и винтовок За хлеб, за песню, за любовь всего большого мира. Под языком он прячет стон и громкий крик победы, И, если петь решится он, растрескаются камни.
Под словами, звучавшими как клятва, были ноты — тоже без указания автора, но этой песне были очень рады в Греции, в эмигрантских кругах Парижа, Лондона, Берлина, Праги, ее пели и в Советском Союзе, в Болгарии… Эта песня о многом говорила грекам и всему миру, солидарному с антидиктаторской борьбой. Песня, родившаяся вместе с национальным фронтом, борьбы с хунтой, своими словами, полными воодушевления и надежды, проникала в души людей.