— Луис, ты же сказал, что фашизм везде одинаков, — ответила Лулу.
— Пугают, — убежденно произнес чилиец, — но дальше не пойдут.
— Греков не испугали дома, не испугают и здесь. — Елена резко встала. — Будем петь! Вместе с вами, Луис. Завтра, в наш последний день в Чили, скажем всем им «Но пасаран!».
— Спасибо, товарищи! — обрадовался Луис. — Для нас это очень важно. Мы не хотим, чтобы завтра у нас произошло то, что произошло у вас вчера. Ну а если… мы будем бороться, как твой отец, Лулу, как ваш старый друг, Елена, как тысячи и тысячи греков и гречанок.
Они все же решились. Луис первым прибежал в отель, когда несколько дней спустя улицы Сантьяго были заняты войсками, штурмовавшими президентский дворец, правительственные учреждения… Молодому чилийцу ничего не надо было объяснять грекам. Да, фашисты совершили военный переворот. Луису было поручено обеспечить безопасность гостей. Уже готов был военный грузовик, на котором можно было проскочить, не вызвав подозрений у мятежников.
— И это утро набухло бурей! — как бы про себя произнесла Лулу и посмотрела широко раскрытыми глазами на Луиса.
— Да, словно предвидел наш поэт, — тихо откликнулся тот. Лишь несколько дней назад после концерта поэт прочитал грекам свои стихи:
О, какая бы песня получилась! Да, и в Чили «тревожным оркестром гудит в деревьях колокол ветра, полный бурь и песен»!
По дороге в аэропорт Лулу все повторяла:
— Это утро набухло бурей. Такое утро, как в Афинах, набухло бурей…
Лишь чудо помогло им выбраться из осажденного Сантьяго.
Уже далеко от Чили греки узнали о гибели «красного президента», о кровавом пире фашистов на улицах столицы, о расстреле гитариста-певца, который говорил, что фашизм везде одинаков…
— И все же: «Но пасаран!» — твердо произнесла Елена и подняла руку со сжатым кулаком.
ПОХИЩЕНИЕ В «ДОЛИНЕ БЛУЖДАНИЙ»
Короткое и резкое, как выстрел, испанское «Но пасаран!», кем-то нацарапанное кровью на стене, Елена увидела в маленькой и полутемной тюремной камере, когда гитлеровцы арестовали ее в годы антинацистского Сопротивления. Не думала она тогда, что придется не раз в жизни произносить это слово-клятву, которое было понятно людям многих национальностей после гражданской войны в Испании. И после новой трагедии в Сантьяго «Но пасаран!» звучало в устах не только чилийцев, но и греческих гостей. После того как Елена медленно опустила сжатый кулак, она стала вспоминать дни своего ареста, кровавую надпись на тюремной стене…
Да, ее похитили в изгнании, когда вместе с отцом скрывалась в горной деревушке. В той деревушке она и встретила маленькую Лулу девочку, которая осталась без родителей, убитых фашистами. Тогда Лулу было три года. Девчушка осталась со своим дедом, то и дело звала мать и немного успокоилась, когда в доме появились Елена и маэстро Киприанис. Елена привыкла к милой, ласковой девочке, которая называла ее: мамой. Но судьбе суждено было еще раз оставить несчастную Лулу без матери. Случилось это после того, как Елена внезапно исчезла — не вернулась с прогулки в сельской долине, которую называли «Долиной блужданий».
Что-то темное опустилось на Елену, цепкие руки грубо схватили ее, зажали рот и быстро понесли… Елена даже не успела крикнуть, позвать на помощь. Она услышала хриплый возглас: «Шнель! Шнель!» Потом ее бросили в автомашину и повезли. Сквозь шум мотора она слышала обрывки фраз на немецком языке. Одно было ясно: гитлеровцы обнаружили место пребывания Киприанисов. Мысль о том, что жизнь отца в опасности, острой болью отдалась в сердце.
Наконец машина остановилась. Тот же хриплый голос нетерпеливо крикнул: «Шнель! Шнель!» Елену внесли в помещение. Когда дверь захлопнулась, девушка сбросила с себя покрывало и огляделась. Узкая комната с грязными стенами. Маленькое зарешеченное окошко. Фашистский застенок. Тюрьма. Да, она в тюрьме, в одиночной камере. Теперь надо ждать допросов и пыток. От сознания безысходности и бессилия тяжелый комок подкатил к горлу, стало трудно дышать… Вопль отчаяния вырвался из груди Елены. Она закусила губы, чтобы заглушить рыдания, старалась успокоиться до того, как сюда войдут ее истязатели. Повернулась к стене и вдруг увидела нацарапанные кровью слова: «Но пасаран!» Разными почерками, карандашом или чем-то острым узники камеры писали на стене то, что хотели оставить людям. Их слова дополняли друг друга и становились для нового заключенного завещанием борцов за свободную Элладу.