— У меня нет матери! — отрезала Елена, еще раз отказавшись от своей матери, которая предала мужа, дочь, семью, свою родину, выйдя замуж за какого-то чина в Германии.
— О, нельзя быть такой жестокой… — Гестаповец вытащил из бокового кармана бумажник и извлек оттуда фотографию. — У меня тоже есть мать. Она была балериной. У артистов, фрейлейн, своя жизнь. Надо быть снисходительной к некоторым их слабостям. Но если вы не желаете видеть свою мать, то встреча с отцом для вас будет более приятной?
— Вы меня отпускаете? — не поняла Елена.
Фашисты явно не торопились с ответом.
— Только после того, фрейлейн, как вы ответите на наши вопросы, — произнес второй немец. — Мы можем быть терпеливыми. У нас имеются и другие методы развязывать языки. Нас интересуют партизаны, а вас — ваш отец.
Елена быстро встала. По ухмылкам — гестаповцев Елена поняла, что допустила ошибку. Не надо было вскакивать и нервничать. Фашисты постараются использовать ее любовь к отцу.
— Хочу предупредить вас, фрейлейн, — вкрадчиво сказал призванный блондин, — что мы устроим, если только вы пожелаете, вашу поездку за границу вместе с маэстро. Опять займетесь музыкой, пением. А может быть, пожелаете вернуться в Афины? Там простят Киприанисов. Как видите, фрейлейн, выбор большой. Дело за вами.
— А если я выберу другое?
— Не советую, — последовал ответ. — Вы созданы, фрейлейн, для сцены, а не для виселицы. Примите наши предложения — и вы свободны. У вас влиятельная мать, но вы отказываетесь от нее. У вас был богатый друг, но теперь он не пользуется нашим доверием. Вы ведь знаете Пацакиса… младшего Пацакиса? Он бежал. Находится в оппозиции к новому режиму. Но это, фрейлейн, только так, для вашего сведения. Мы даем вам подумать еще сутки. Но сроки истекают, и вы вынудите нас… переменить тон нашего разговора.
Но на следующий день Елену не повели на допрос. В камеру пришли и сообщили, что ее повезут к большому начальству.
— Не хотите ли вы, фрейлейн, к этому что-нибудь добавить? — с издевкой сказал гестаповец, глядя на стену с надписями заключенных.
— К сожалению, я пока не имею на это права, — с вызовом ответила Елена.
— О, вы еще на это надеетесь, не правда ли? Или вы уже избрали иной путь, чем эти… герои?
— Нет, путь у нас один. На этой стене все написано.
— И вы не хотите остаться в стороне от этой дороги?
— Нет, не хочу.
Гестаповец, играя роль воспитанного человека, показал на дверь. В коридоре стояли двое вооруженных солдат.
Елена даже не успела оглянуться, чтобы запомнить это мрачное тюремное здание, большой двор, окруженный высоким забором. Ее втолкнули в закрытую автомашину, двое солдат сели рядом. Машина тронулась в путь.
Под покровом темной, беззвездной ночи в Пирее готовилось к отплытию судно под флагом нейтральной Панамы. На пирсе не было обычного шумами суеты, какие бывают перед выходом судна в открытое море. Немногочисленная команда и несколько докеров молча делали свое дело.
В самой лучшей каюте судна находился турецкий подданный, богатый коммерсант. Об этом свидетельствовали документы. Но ни турецкий паспорт, ни округлая мусульманская борода, ни темные очки не помогли сохранить тайну Пацакиса-младшего. Он вышел в коридор и оказался в другой каюте, где на маленьком диване сидела ошеломленная Елена.
— Наконец-то мы вместе! — воскликнул Ясон.
После небольшого замешательства Елена спросила:
— Может быть, вы мне объясните…
Ясон предупреждающе поднял руку и торжественно произнес:
— Операция по спасению была проведена блестяще! Теперь все осталось позади. Впереди свобода!
— Что это за спектакль? Объясните же наконец! — раздраженно сказала Елена.
Ясон самодовольно улыбнулся.
— Кому же я все-таки обязана своим спасением? — настаивала Елена.
— Патриотам свободной Греции! — не без рисовки ответил Ясон.
— Какое отношение ко всему этому имеете вы? — удивилась Елена.
— Вы уже не видите во мне грека? — Ясон сделал вид, что обижен. — Не потому ли мы, как чужие друг другу люди, разговариваем на «вы»? В Египте, в Каире, я еще докажу свою любовь к Греции. Вы еще меня оцените. А теперь спокойной ночи. Вам надо отдохнуть. Утром я зайду к вам. Прощай, Елена. В Каире ты получишь все, о чем мечтаешь.