Раздались первые аккорды оркестра, но неожиданный далекий взрыв ворвался в мелодию. Лулу побледнела и медленно начала опускаться. Никос обнял дочь, рядом оказалась и Хтония. Кто-то крикнул:
— Товарищи, не беспокойтесь, это баллон взорвался за стадионом!
Дома, когда все Ставридисы собрались около кровати Лулу, девушка призналась:
— Та неразорвавшаяся в Риме бомба до сих пор меня преследует. Елену тоже. А песню я все равно спою. И не один раз…
Доктор предупредил, что нервы у Лулу на пределе, нужен хотя бы короткий отдых. Три дня Лулу не вставала с постели, но, узнав, что Никос едет к рыбакам, попросила и ее взять к морю. В машине Лулу села рядом с Самандосом-младшим, с которым уже виделась в Болгарии. Никос и Хтония сели сзади. Когда они ехали вдоль побережья, Никос неожиданно спросил:
— Самандос, легенду об Эгейском море не забыл?
— О семи девушках и семи юношах? Конечно, помню.
— А ведь мы с тобой тогда как в воду глядели.
Самандос, не совсем понимая, покосился на Никоса.
— Говорили о цифре «семь», а потом сами пережили семь хунтовских лет, — уточнил Никос. — Всем досталось. Вот Лулу от каждого взрыва…
— Только те, кто это подстроил, — заметил Самандос, — на свободе остались. Может так получится, что и хунту судить не будут?
— Судить нетрудно, — сказала Хтония. — Справедливые приговоры выносить трудно. Вот Пацакис и разгуливает себе.
— Видели его недавно в одном приморском ресторанчике, — сообщил Самандос. — Внешность свою изменил, но дружок мой, таксист, все равно признал его. Этот Пацакис куражился в своей компании. Горы тарелок разбили. Таксист не выдержал, подскочил и так ему врезал, что эта полицейская ищейка сама стала как разбитая тарелка.
— Молодец таксист! — воскликнул Никос.
— А вы его знаете, дядя Никос?
— Таксиста? Постой, постой, не Тасос ли это?
— Он самый! На острове смерти сам к вам пришел, а сейчас стесняется.
— Пришел! — так громко воскликнул Никос, что Самандос удивленно обернулся. — Не пришел, а был с нами, нашу жизнь спас. Где сейчас Тасос?
— Опять арестовали.
— Из-за Пацакиса?
— Да. Того с разбитой физиономией увезли в больницу.
— К знакомой мадам Бурбулис?
— И та, что с ним была в ресторане, тоже Бурбулис. В полицейском акте ее имя записали. Личная переводчица.
— Ну а Тасос где?
— В Афинах. При хунте там сидел и сейчас…
— Почему ты не сказал мне об этом раньше?
— Видел, как вы заняты — с утра до ночи на стадионе. Да и отец обещал, что попробует помочь Тасосу.
— После возвращения сразу же займемся его делом. Он женат?
— Наша пирейская девушка Рита тоже при хунте была арестована. Поседела после пыток. Тасос уже хотел ее ввести хозяйкой в свой дом, любовь у них давно, да вот выходит, что все ему заменила тюрьма.
Долго ехали молча. Самандос осторожно поглядывал в сторону Лулу, которая, крепко сжав губы, смотрела только вперед.
— Обычная греческая трагедия, — тяжело вздохнул Самандос.
— Когда я читала или слушала древние легенды, мне казалось, что такого в жизни быть не может, — медленно произнесла Лулу. — А в действительности сколько трагедий на маленькой греческой земле — уму непостижимо. За что же нам такая кара?
Лулу обернулась к Хтонии и Никосу.
— За то, — объяснила Хтония, — что наши далекие предки вкусили свободу, вырастили дерево равноправия и справедливости, которое называют демократией. Много поколений греков за это расплачиваются. И кончились ли наши страдания?
— Это зависит от каждого из нас, — произнес Никос. — До земли, где кончились страдания, рукой подать. И вы сами ее видели и знаете. Говорю я о Болгарии.
— Да, но для этого нужна такая революция, как в России. Сейчас нам предстоят главные сражения, — сказала Лулу. — Но у нас из оружия, увы, только песни.
— Их боятся не меньше самого грозного оружия! — воскликнул Никос. — Мы живы и опять все вместе, а наши песни были сильнее тех, кто хотел взорвать бомбу в Риме, подавить Политехнику, поставить на колени Кипр.