Никос взял бузуки и начал петь:
Песня дошла до сердец. Зал взорвался аплодисментами. Никос подошел к краю сцены и бросил свою гвоздику Хтонии.
После концерта Никос предложил прогуляться. Он больше, чем обычно, прихрамывал, но сказал, что проводит советского гостя до отеля и расскажет о том, что произошло после посещения министерства внутренних дел.
— В первый мой приход туда, — начал Никос, — мелкий чиновник лишь вяло пообещал произвести расследование. Пришлось предупредить, что случай с пирейским таксистом, участником антихунтовского сопротивления, может стать достоянием общественности страны, что люди, которые защищают полицейскую ищейку Пацакиса и вновь хотят запрятать в тюрьму честного грека, будут сами привлечены к ответственности. Кто-то из властей предержащих решил сделать жест — отпустить на все четыре стороны грека, который свел свои счеты с шефом хунтовской тайной полиции. Кое-кому невыгодно перед выборами в парламент поднимать лишний шум. Даже не посчитались с самолюбием своего холуя Пацакиса. Как только стало известно об освобождении Тасоса, его друзья-таксисты помчались в Пирей и привезли Риту, которая, кстати, лишь совсем недавно была освобождена из той же тюрьмы. Я не успел даже сказать, что спешу на собрание, как пирейцы усадили меня в такси, попросив быть свидетелем. Вторым свидетелем был Самандос.
— Ты давно знаешь этого Тасоса? — спросила Хтония.
— Он спас мне жизнь, — ответил Никос. — Песни он наши спас на острове смерти. Да и тебя хотел спасти с детьми, Хтония.
— Когда?
— В Салониках. Он друг младшего Самандоса. А старший сказал ему о том, что ты и его сын в Салониках. Вот они с Ритой и поехали туда на такси. За счет… полицейского агента. Тому тоже надо было в Салоники. Но вас там уже не было. Агент, видимо, заподозрил водителя такси и девушку, донес на них…
Никос остановился, продолжил:
— Этот Тасос своеобразно мстил своим врагам. Отколошматил и того агента, и самого шефа. Одного, когда тот пытался фальшивку выдать за мою песню. Второго, когда тот в пьяном раже бил тарелки.
— Никос, я могу слушать вас сколько угодно! — воскликнул Котиков. — У журналистов незапланированные газетные материалы получаются интереснее. Как, вероятно, и у композиторов. Сегодняшняя песня о любви, Никос, признаюсь, все еще звучит…
И гость показал на сердце. Лулу засмеялась и тоже прижала ладонь к сердцу.
— Никос, надо пригласить молодоженов, — сказала Хтония.
— Да, да, и свидетеля, Самандоса-младшего, — согласился Никос. — И знаете, чем мы их будем угощать…
— Ха-ча-пу-ри, — сказала Хтония.
— Вот так всегда! Не успеешь подумать, а идея уже овладевает массами, — весело посетовал Никос.
— Надо же показать, как я усвоила уроки, — оправдывалась Хтония.
— Товарищ Котиков, теперь мы попробуем домашние хачапури, — сказал Никос. — Не возражаете? Вот и ваш «Пан». Как-нибудь расскажу о том, что произошло около этого отеля… На этой улице жила наша героиня. Девушка в белом.
— Ниса? Она здесь жила? — удивился Котиков.
— Вы ее знали?
— Даже писал о ней.
— Скоро год ее гибели. Наша Жанна д’Арк!
Ночью в номере Котикова долго горел свет. Утром его должна была вызвать редакция. Над материалом о собрании греческих коммунистов работалось легко. Слова и фразы, казалось, сами ложились на бумагу, складываясь во взволнованный, идущий от сердца рассказ о лучших представителях греческого народа, на долю которого выпала одна из самых трудных миссий — борьба с фашизмом. И снова коммунисты были впереди. Они первыми поднялись на борьбу, первыми и включились в процессе возрождения демократии…
Когда в телефонной трубке раздался привычный вопрос редакционной стенографистки: «Будем работать, Юра?», невыспавшийся, но счастливый автор греческого репортажа неожиданно спросил: «Танечка, может человек прожить без любви?» — «Не поняла». — «Терпение, Танечка, записывайте».
После того как Котиков кончил диктовать, стенографистка лаконично заключила: «Теперь поняла. Молодец».