Накануне операции капитан Джекобс долго разговаривал с Никосом.
— Когда в Каире мне сказали, — рассказывал англичанин, — что предстоит поездка в Грецию, я подумал: это сон. Греция была моей давней мечтой. Я филолог, эллинист, специализировался на творчестве Байрона, еще в детстве был восхищен его подвигом в далекой Элладе. И вот встреча с Грецией. Но с какой? Истекающей кровью, страдающей. И вдруг в этом хаосе войны я слышу звуки песен, вижу одного из лучших певцов. Вы еще только начинаете радовать людей, а рискуете своей жизнью. Отговаривать вас, знаю, бесполезно. Это ваша родина, и вы принадлежите ей.
Никос, выросший в порту, неплохо понимал по-английски, и капитан Джекобс в тот день читал ещё много стихов своего знаменитого соотечественника, звучавших как песни для Никоса. Он пообещал англичанину, что уговорит Фотрса написать музыку к греческому циклу стихов Байрона и споет их. Почувствовав доверие, капитан Джекобс прочел Никосу байроновские стансы:
И когда сегодня отряд под дождем пробирался к мосту, капитан Джекобс и Никос опять оказались рядом. Англичанин сказал:
— А ведь именно такому дню Байрон посвятил вот эти слова:
Англичанин был явно доволен, что вспомнил стихи, написанные словно сейчас, в ненастный осенний день тяжелого и опасного военного года. «Над Пиндом дождь и ветра вой… Над Пиндом дождь и ветра вой…» Эти строки не выходили из головы Никоса, он шел и раз за разом повторял их. И, желая как-то порадовать этого симпатичного англичанина, Никос сказал:
— Это не слова. Это песня, это музыка. Вы ее еще услышите. После боя. Вы меня поняли, капитан Джекобс?
— Понял, маэстро, понял. Будет два концерта. И первый мы сейчас дадим фашистам…
Со стороны Афин показался поезд. И как только, рассекая толщу тумана, он вполз на мост, раздался взрыв, за ним — выстрелы, крики. Фашисты ответили огнем: забили пулеметы, ухнуло орудие.
В горячке боя Никос каким-то боковым зрением заметил, как из-за небольшого пригорка выглянул ствол вражеского пулемета. Не успел он даже прицелиться, как Селина приподнялась с гранатой в руке и тут же упала, сраженная очередью. Никос рванулся к ней, схватил ее гранату и швырнул в пулемет. Взрыв и фигуры разбегающихся фашистов.
На следующий день погибших в бою провожали в последний путь. Взволнованную речь произнес капитан Джекобс:
— Этот подвиг будут помнить и чтить не только свидетели славной греческой эпопеи, но и дети наши, внуки наши! Дорогой ценой дается победа. В боях с фашистами гибнут сыновья и дочери народа. Но они гибнут, чтобы «и смерть в победу превращать!».
Никос был не в силах произнести ни слова. «Сколько жизней, — думал он, — надо положить на алтарь победы, сколько жертв надо принести, чтобы на своей же земле греки могли чувствовать себя греками! Вот и Селины не стало…» Никос вспомнил, как она впервые пришла в подвал, где он скрывался, как они с крыши увидели над Акрополем греческий флаг и как родилась песня, ставшая легендарной в эти трудные годы борьбы с фашизмом. Да, такие люди, как Селина — коммунист и соратник товарища Янниса, — помогли Никосу занять свое место в жизни, в борьбе… Что он скажет Яннису, тетушке Мосхо о гибели Селины? Как это звучит у Байрона: «И смерть в победу превращать!»
После траурного митинга к Никосу подошел капитан Джекобс. Долгое время они шли молча, потом англичанин извиняющимся тоном произнес:
— Простите, мой друг, мое легкомыслие… концерты…
Никос понимающе сжал ему руку, потом долго бродил по улицам. Опять стал накрапывать дождь. Никос поспешил к ближайшему дому и встал под навесом. Он слышал, как по другую сторону навеса, разгороженного деревянной стенкой, встал еще кто-то. Знакомый голос басил совсем неподалеку. Никос прислушался. Английская речь. Да, этот бас принадлежал майору Стэнли. Обычно сумрачный и молчаливый, майор сейчас говорил не переставая. В его голосе слышалась угроза. Шум дождя мешал Никосу разобрать отдельные слова. Но тут зазвенел от гнева голос Джекобса: