— Да подожди ты, — как-то нервно цокает в ответ Олег, — Тут натянуть получше надо.
— Не так же!
— Если тебе что-то не нравится, то ты можешь поменять себе струны сам. Научился уже? — исподлобья спросил Олег. Его голос прозвучал определенно на несколько тонов серьёзнее и как будто бы даже грубее. Вадим осёкся и только сдержанно выдохнул, расслабляя плечи и опуская локти. В самом деле, в его серьёзной позе не было нужды. Надя смотрела за этим с интересом. В голове она быстро прикинула выученную накануне схему: Володя — солист, Олег — барабанщик, Вадим и Константин — гитаристы. И у неё тут же назрел вопрос, который сам собой вылетел изо рта:
— У вас гитарист не меняет себе струны?
— Этот — нет.
Ответ Олега был коротким, потому что он всё-таки отвлёкся на намотку тонких струн на колки. Его крупные грубые пальцы пока что плохо справлялись с нейлоном. В его молодости у всех всё-таки были металлические струны, и Олег уже успел привыкнуть к мозолям, которые они оставляли. А эти новые тонкие синтетические ниточки так и норовили выскользнуть из пальцев, что не могло не раздражать. Собственно, поэтому Серебряков и бухтел. Дела сегодня как назло шли плохо. Он шумно выдохнул и прикрыл глаза на секунду, а затем отложил гитару на пол. Аккуратно, чтобы не выслушивать ничего от Вадима. Что ж, он мог злиться и беситься сколько угодно, но ворчать из-за этого на новую в команде девушку, с которой он только-только познакомился, было бы неприлично. Поэтому свой ответ пришлось пояснить. Тем более, что Вадик как будто бы решил, что комментарии в этом споре излишни. А это неправда. Надо вводить новое лицо в курс дела и все закадровые моменты.
— Вадик же у нас пианист. Дипломированный. Консерваторию окончил, преподавал даже. Он раньше у нас клавишником был.
Вадим согласно кивнул, и большие авиаторы в золотистой оправе немного съехали с его носа.
— После того, как Лихач нас покинул, мы поняли, что нам два гитариста нужнее, чем гитарист и клавишник.
— А почему он вас покинул? Какие-то творческие разногласия?
В ту же секунду и Олег, и Вадик немного приоткрыли рты и набрали воздух. Они выглядели как две очень озадаченные рыбки, которых внезапно достали из воды за жабры и заставили отвечать на вопросы мироздания. На короткую секунду повисла тишина.
— Он умер, — оборвал молчание Лёня. Он не смотрел на своих собеседников, и вообще сидел к ним вполоборота, больше занятый делом, чем разговорами.
— О боже мой... Простите пожалуйста, я не знала.
Из угла помещения донёсся тихий вздох, а затем и стук тяжёлых ботинок по полу. Это Володя встал со своего места и подошёл к большой афише, висевшей на стене. Она была уже старой, и, судя по оборованным уголкам и выцветшим буквам, приехала она сюда не из типографии, а с уличного билборда. Крапива ткнул пальцем в потрет мужчины. Лопоухий, с большими глазами. У него был очень интересный нос, с горбинкой, который больше напоминала клюв воробья. На фото он как-то хитро улыбался, наклонив голову вперёд. Это выражение было больше похоже на оскал. По имиджу он был похож на стереотипного рокера: ирокез, кожаная куртка, надетая поверх чёрно-красной футболки с черепом, несколько проколов в ухе.
— Это наш Сашка Лихач. Ну, Александр Лихачёв, — Володя пожал плечами. Он смотрел на мужчину с фото как на живого, и говорил о нём так, будто он не умер, а просто не приехал на репетицию, — Мы с ним в старшей школе вместе учились. Он второгодником был. Не дурак. Но дисциплина — это не про него вообще. К нему эта кличка с детства приклеилась, а в юности он начал на мотоциклах гонять. И вот. Догонялся... Дорога скользкая была, а он летел, как всегда. Разбился. Сразу насмерть. Тридцать лет ему всего было. Лучший друг мой был...
О смерти всегда было говорить как-то неловко и неудобно. Может, от того, что после многих лет дружбы или близости, ты никак не можешь поверь в то, что твоего человека просто больше нет? Может быть, именно поэтому нам так хочется верить в то, что после смерти нас ждёт какое-то особенное место? Не потому что мы очень хотим в это место попасть, а потому что нам бы очень хотелось верить в то, что там будут ждать те, кто покинул нас слишком рано? Хотя... А когда не рано? Смерть жестока и беспощадна. Она не забирает, наоборот, оставляет. Оставляет всех любимых жить обычную жизнь дальше, ездить на работу в будни, по выходным на дачу, она оставляет матерей плакать на могилах, оставляет наши бывшие в обиходе вещи нетронутыми. На струны гитары ложится пыль, и больше она не зазвучит ни грустной балладой, ни весёлой дембельской песней. Конечно, в руки её может взять кто-нибудь другой. Этот кто-нибудь другой обязательно сыграет записанную в старой тетрадке синими чернилами мелодию. Но и мелодия эта теперь будет другой. В ней не будет того, от кого бы хотелось услышать эту самую мелодию из трёх простых аккордов. Да, в конце концов, нам повезёт, если от нас останется хотя бы выцветший постер на стене студии и наши мелодии, записанные в самодельный песенник. Это ведь многого стоит.