Надя в силу возраста не успела столкнуться со смертью лицом к лицу. Она даже и не думала о том, что такое когда-нибудь с ней произойдёт. Свой век отмерен всем. Было бы очень глупо спорить с таким безоговорочным несовершенством мироздания. Она не могла сказать Володе, что понимает его. Невозможно понять чужое горе. Ведь в любом случае, утрату и потерю мы все переживаем по-разному. Сейчас у неё ни нашлось ни единого слова, чтобы выразить поддержку, сострадание. Да и сколько нужно слов, чтобы хотя бы заявить на сочувствие? Ведро? Килограмм? Володя заметно поник и осунулся, когда рассказывал Наде про Лихача. Рассказ был короток, и Владимир не зачитывал драму в три акта, но все было понятно. И Наде было понятно. И жутко тошно от того, что в горле ком застрял. Она смотрела прямо Владимиру в глаза. Молчала.
В разговор внезапно вступил Лёня:
— Скоро пятнадцать лет уж как нет его.
И Владимир осунулся ещё больше. Он производил впечатление солидного мужчины, но сейчас он, словно маленький грустный мальчик, смотрел на Лёню. Леня смотрел в пол. Интересно, а он знал этого Лихача? Ему тогда ведь всего девять лет было. Слушал ли он тогда Рассвет? Судя по тяжёлому вздоху, эта трагедия не прошла мимо него. Лёня поднял очки на лоб и протёр уголок глаза.
— Он гитаристом был. После его кончины была вынужденная перестановка кадров.
— Вадик у нас вообще... Специалист дипломированный, — пояснил Олег, — консерваторию окончил. Преподавал потом. В театрах даже на пианине своём играл. На гитаре играть научился, а ухаживать за ней — нет. Вот теперь я ему струны меняю. Во флоте приноровился. У меня тогда из развлечений только гитара и была. Но всё равно, хоть один обученный музыкант у нас есть!
— Ещё один будет, — заметил вдруг Игорь, который успел разместиться на подоконнике с подушками. Ему часто приходилось звонить по работе, а у окна связь ловила лучше. Этот подоконник, собственно, именно поэтому и стал личным местом Кондратьева в студии. Но от телефона он отвлёкся, чтобы продолжить разговор.
— Надежда будет поступать в консерваторию, она у нас на скрипке играет.
И Наде стало неловко, что фокус внимания снова сместился на неё, хотя, стоит заметить, что Игорь Николаевич очень удачно перевёл тему на нейтральную. От Володиной печали остался только грустный шмыг носом. Он посмотрел на Надю и выгнул бровь.
— Так ты музыкант?
— Да, я скрипачка. Ну, как. Играю для себя. Для мамы.
— Интересная у тебя трактовка понятия. Разве того, что ты играешь на скрипке, не хватит для того, чтобы считать себя музыкантом?
— Нет, я не считаю себя музыканткой. Увы, в моей семье просто играть на скрипке недостаточно. У нас же... Семейное призвание.
Володя немного грустно улыбнулся. О, ему, как никому другому, известно, как сильно на плечи давит тяжесть семейных традиций и того, что родители обычно считают за благодетель. Он отошёл от постера и уселся на край дивана.
— Мы тебе тут все представились, байки потравили, а ты нам ничего о себе не рассказала, — Володя выгнул бровь и закинул ногу на ногу, поправляя широкую штанину. Вот он, кстати, совсем не был похож на рок-звезду. Разве что шевелюрой. У него не было ни тату, ни проколотых ушей, а одет он был очень повседневно: мягкая кофта, модные широкие штаны из лёгкой ткани и массивные берцы на высокой подошве. Вряд ли Владимир страдал комплексом роста, поэтому эта платформа, скорее всего, была просто частью имиджа. Да, в первую их встречу Вронский выглядел куда неформальнее, как минимум, из-за кожаного плаща, но в тот день на улице было прохладно. Это у Володи, скорее, верхняя одежда, а не часть ежедневного гардероба. Почему-то вот такой, в свитшоте и на широком диване, он больше не внушал Наде страх величием своей фигуры. Даже наоборот. Как-то располагал. И потом, им теперь предстоит вместе работать.
— Я на скрипке играю. Училище музыкальное окончила в том году. Немного в театре служила, в оркестре, но мне не понравилось. Теперь у Игоря Николаича работаю вот... Кактусы выращиваю. Чехова читать люблю.
— А слушаешь что?