— Ярославль, Уфа, Нижний, Екатеринбург — я договорилась. Там вообще никаких проблем. Питер — одна площадка под вопросом, есть запасная, но она мне не так нравится. С мелкими городами тоже нет проблем, в целом. Ну, гримерка будет крошечная, но я надеюсь, это не проблема.
— Нет, не проблема, не переживай.
— Супер. А Москва…
— Только плохие варианты остались, да?
Надя сцепила руки в замок и уложила их на стол, словно она была каким-то очень важным депутатом на очень важном заседании.
— А в Москве уже ничего не осталось. Дворец пионеров и клуб в подвале на 75 посадок.
— Чёт прям маловато, — задумчиво произнёс Игорь, поджав и растянув губы в очень неопределённой гримасе. Он снял очки со лба и надел их на нос, но не на переносицу, а на кончик, и отдалил от себя бумаги, смотря на них с прищуром. Наверное, в Игоре возраст выдавала только его привычка обращаться с очками. В молодости зрение у него было отличное, но к пятидесяти, как это часто водится, оно опустилось, и чтобы не щурится каждый раз, он принял волевое решение всё-таки заказать себе очки. У него их было две пары, и обе были в модной оправе, которая очень шла к его лицу. Обычно он таскал очки у себя на лбу, и нередко забывал про то, где их оставил, так что, когда кто-то находил его за работой, был неплохой такой шанс застать очень смешную картину: одна пара очков оказывалась у Игоря на лбу, а вторая всё-таки там, где и должна была быть — на носу. Но в порыве запары случалось и такое, что одни очки у него были на лбу, вторые висели на шее, держась дужкой за воротник, а сам Игорь громко фырчал, перебирая бардак на столе, и сокрушался о том, куда же пропали его окуляры. Такой спектакль Надя застала лишь однажды. Сегодня на Игоре были только одни очки.
Он ещё несколько секунд посмотрел на список, состоящий теперь уже только из перечёркнутых пунктов, а после отложил в сторону папку, поставил руки на пояс, снова поджал губы, а затем вытянул их уточкой, вскинул брови, тихо выдохнул, и бессмысленной походкой пошёл мимо письменного стола. Он так думал. Остановившись у окна, он навалился на подоконник и уставился на пейзаж за стеклом. Картинка за ним не поменялась. Тот же тихий двор, те же клумбы, только теперь на дереве сидели толстые голуби. Игорь посмотрел на одного. Голубь громко ухнул ему. Кондратьев вздохнул.
— У меня есть идея, как найти нормальное место, но я боюсь, это будет тяжело.
— Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну, разве нет?
— Не, тут не то что бы проиграть нужно, тут другое, более хитрое и неприятное.
Надя вопросительно изогнула бровь, но спрашивать ничего не стала. Ей не всегда удавалось понять ход мыслей своего руководителя.
— Ладно, не парься пока с этим. Я утрясу всё. Но нам с тобой, Надежда, придётся потерпеть.
Надя изогнула и вторую бровь. Что значит «нам» и что значит «потерпеть»? Но и этот вопрос остался незаданным, так как Игорь снова взял слово.
— Короче… Дело к ночи. Ты давай пока забронь всё, билеты купи, я сейчас тебе скину паспорта ребят, и вместе с этим всю информацию контактную. И счета с оплатой теперь проводить тебе, — сказал он и бросил взгляд на пустое рабочее место бухгалтера, — Их, значит, будет четыре музыканта, фотограф, техник, ну и ты. Весёлой компанией поедете. Не переживай. Всё будет чики-пуки. И долго сегодня не сиди. Всё. Пошёл я.
Видимо, Игорю очень был нужен этот небольшой словесный демарш. И пусть. Надя была уверена в своих силах и организаторских способностях. И не собиралась она сидеть допоздна. Ещё чего. В без пяти семь она обычно уже собирала сумку и подкрашивала блеском губы, смотрясь в небольшое зеркальце на двери.
Сейчас у неё оставалось ещё несколько часов рабочего времени, и Игорь Николаич её не подвёл, сразу скинул все контакты. Стало быть, с ней ехали Вронский Владимир, Серебряков Олег сорока пяти лет, Молчанов Константин, тех же сорока пяти лет, Куприянов Вадим сорока одного года и Куприянова Эльвира тридцати шести лет — видимо, Куприяновы были супругами, о чём Надя начала сожалеть заранее. Ей не нравились семейные подряды. Самым молодым из этого списка оказался Вернер Леонид, ему было двадцать четыре, и он был единственным близким по возрасту к Наде.
Конечно же, Надя и фоточки в паспортах оценила. Самым симпатичным, на её взгляд, оказался Серебряков. Статный, курносый, с выраженными скулами, с высоким лбом и длинными волнистыми волосами. Красавчик. Просто красавчик. Ей только оставалось надеяться, что он не очень изменился с возрастом. Нет, не подумайте, она не стала бы клеить мужика, который годится ей в отцы. Да, есть среди девушек, что называется, фанатки жеребцов с пробегом, но Надя не из них. По поводу остальных… Ну, Владимира она уже видела, и он не сильно изменился — как был серьёзный на вид, так и остался. Только раздобрел чуток. Не поправился или потолстел, а окреп, как бывает у многих мужчин с возрастом. Ему это шло. Куприянов был… Нормальный. Ни больше, ни меньше. Просто чел. Позитивный. Если бы не длинные светлые волосы, собранные в низкий крысиный хвостик, Надя бы и не сказала, что он музыкант. А вот жена у него было очень красивая. Она выглядела очень складно, и лицо у неё было доброе. Неоднозначное впечатление у Нади осталось от Молчанова. У него на фотографии было худое лицо, глубокие глазницы, тонкие губы, и тяжёлый взгляд, будто бы сверлящий из-под хмурых бровей. На фотографии он был молодым парнем, но выглядел старше своих лет, будто бы уже успел полжизни прожить. А Вернер этот… Дурашливый какой-то. В толстых очках, лопоухий. Ещё веснушек не хватало только для полного стереотипного образа. Короче, в женихи она его не записывала. Он вполне мог быть хорошим человеком, умным, отзывчивым, или наоборот, злым и бессердечным… Но для себя Надя всё решила. Самой ей было двадцать три, кстати говоря. И это уже такой возраст, когда девушка, в особенности в окружении подруг, оценивала каждого более-менее симпатичного ей мужчину на предмет возможного супружества. Из этой компании проверку никто не прошёл. Не то что бы Надя надеялась, просто развлекалась так.