— Мистер Райс, я же сказала вам, Мейзи Нейл погибла в автокатастрофе, а Дот Гримм вышла замуж, уехала на Гавайи, развелась и повторно вышла замуж. Я ведь не получала от нее никаких известий. Я даже не знаю, какую фамилию она сейчас носит. Послушайте, я рассказывала все это уже шесть раз, я больше ничего не знаю и мне все это страшно надоело. Я говорила другим и вам повторяю: зачем мне или кому другому было подменять детей? Меня уже тошнит от всей этой истории.
— Бэд, пожалуйста, — слабым голосом проговорила Лаура. — Я хочу уехать домой.
— Пойдемте, Бэд, — поддержал ее Фордайс, подумав: «Неужели он не видит, что жена держится из последних сил?» — Я отвезу вас домой.
Они вышли и направились к машине Фордайса. Лаура села одна на заднее сиденье. Фордайс видел ее в зеркале заднего вида. Глаза у нее были закрыты, она тяжело дышала. Бедняжке было плохо, да и кому на ее месте не было бы плохо. Бэду тоже было плохо, но не только от потрясения и горя, а и от гнева.
Подумать только, еврейский ребенок в семье Бэда Райса! Его негодование по этому поводу имело эффект почти комический.
— Так вы говорите, что сомнений нет, — заговорил Бэд.
— Ни малейших.
— Я этому не верю. Не могу поверить.
В который уже раз Фордайс принялся увещевать своего клиента.
— Бэд, у вас же есть результаты анализов, и эксперты объяснили вам, что эти результаты означают. Кровь вашего сына соответствует крови Кроуфильдов.
С минуту Бэд молчал, потом взорвался.
— Это их подлые штучки. Это они подстроили, они это умеют. Заплатили кому надо за подмену детей и взяли себе лучшего ребенка.
Фордайс потерял терпение.
— Если это так, зачем им было брать больного ребенка, а вам оставлять здорового? Подумайте, что вы говорите. В ваших рассуждениях нет смысла.
Бэд покраснел.
— Извините, вы правы. Голова совсем не работает, — он стукнул кулаком по ладони. — Все равно, я этому не верю. — Том — вылитый отец Лауры. Вы же знаете Тома, видели его много раз.
— Я и Тимми знаю, — сухо ответил Фордайс — Это вам о чем-нибудь говорит?
У Бэда вырвалось рыдание. Фордайс посмотрел на него и отвернулся. Нехорошее дело. Парень весь посерел. И костюм, и глаза, и лицо были цвета растрескавшейся после долгой засухи земли.
Они ехали к центру города. Никто не произносил ни слова. Наконец Бэд прошептал:
— Можно, по крайней мере, сделать так, чтобы это не попало в газеты?
— Я постараюсь. Поговорю с ребятами из «Сентинела». Но вы же понимаете, по больнице пойдут слухи, они будут распространяться. Это редкий случай, представляющий большой интерес с человеческой точки зрения. Если журналисты пронюхают о нем, все пропало. Но я постараюсь, — сказал Фордайс, думая о Лауре и о юноше, которому предстояло заново открыть собственную личность.
Машина поднялась на холм и остановилась. Там среди деревьев с по-летнему пыльной листвой стоял во всей своей изящной простоте прекрасный старый дом.
— О, — вскричала Лаура, — как же нам сказать об этом Тому?
В холле их ждал лишь Граф, дремавший на прохладном полу. Он приподнял голову, взглянул на них и снова погрузился в ленивую дремоту. Том оставил на столе записку.
«Ушел с Тимми кататься на велосипеде. Вернемся около пяти».
Увидев знакомый почерк, такой же размашистый, как и походка сына, Лаура оцепенела. Исчезло ее негодование, ее беспокойство по поводу взглядов сына, тревога за его будущее, исчезло все. Остался один страх. Это был конец, она словно оказалась на краю бездонной пропасти.
Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Слезы застилали ей глаза и за окном она видела лишь расплывчатую зеленую дымку. Плечи ее тряслись.
За ее спиной Бэд вышагивал по комнате. От его тяжелых шагов дрожали и позвякивали подвески на люстре. Он стонал и бормотал что-то.
— Посмотри, посмотри на него.
Она знала, что он держит фотографию Тома, но не обернулась.
— Сильный, умный. Лицо прямо сияет. Превосходный образец американского юноши. И они говорят, что он не наш. Господи, ни за что в это не поверю. Не могу поверить. Мне хочется… Мы заслужили, по крайней мере, одного здорового ребенка, черт возьми, мы заслужили это.
При этих словах Лаура повернулась и уставилась на мужа взглядом, в котором безошибочно угадывалась ярость.
— Нет, нет, это не значит, что я не люблю Тимми, — поспешно воскликнул Бэд. — Да ты и сама знаешь. Но Том — моя правая рука. Он… — И Бэд зарыдал над фотографией.
Жалость к нему смешивалась у Лауры с отвращением, вызванным словами «по крайней мере, одного здорового ребенка». Если бы тот другой мальчик, Питер Кроуфильд, остался с ними, тогда у них было бы двое больных детей. И что тогда делал бы Бэд?
Так они и стояли, оцепенев от ужаса, подобно людям, ожидающим, когда хирург выйдет из операционной и сообщит о результатах операции. «Я должна взять себя в руки», — подумала Лаура. Вот уже три дня они располагали неоспоримыми фактами и три дня, ворочаясь по ночам в постели, заламывая руки и втайне проливая слезы, она повторяла про себя: «Я должна взять себя в руки. Мне нужно с кем-то поговорить. Что если я схожу с ума?» Было ясно, что им обоим необходимы совет и поддержка, которые помогли бы пережить свалившуюся на них беду. Но Бэд ни о чем подобном и слышать не хотел.
— А как это отразится на Томе? Ты, что, хочешь, чтобы весь город узнал эту невероятную новость? — запротестовал он.
— Но это так или иначе выйдет наружу. Кроуфильды захотят…
— Черт побери этих подонков. Слышать о них не хочу. Все это какая-то афера, и я намерен докопаться до сути. Не желаю, чтобы кто-либо совал свой нос в это дело — ни врачи, ни священники, никто, пока я сам в нем не разберусь. Сам, Лаура.
Спорить с ним было бесполезно.
Хлопнула входная дверь, и появился Том с бейсбольной кепкой и рукавицей в руке. — Привет! Я оставил Тимми в кафе-мороженом с его друзьями. Он придет домой к обеду. Эй, в чем дело? Вы оба ужасно выглядите.
«Я не могу ему это сказать, — подумала Лаура. — Нет, это невозможно. Все равно что ампутировать ногу без анестезии. Нет. Нет».
Широко открытые глаза Тома распахнулись еще шире.
— Что случилось? — с тревогой спросил он. — Скажите мне.
— Ничего страшного, так, небольшая проблема, — начал Бэд, прежде чем Лаура успела открыть рот. — Деловая проблема. Такое случается. Ты знаешь, как твоя мать…
— Нет, Бэд, это несправедливо. Тому придется об этом узнать, и узнать он должен от нас.
— У тебя рак, — сказал Том. — Или еще что-то, и ты боишься сказать мне.
Она собрала все свои силы. Она словно толкала в гору тяжелый камень, или, сжав зубы, превозмогала сильнейшую боль. Она положила руку на плечо Тому.
— Пойдем в библиотеку. И я все скажу.
Бэд вскинул руки.
— Пусть это будет на твоей совести. Я не могу этого вынести. О Господи, — вскрикнул он и выбежал из комнаты.
Она обеими руками сжала ладонь Тома:
— Выслушай меня, — начала она, и каким-то чудом голос ее прозвучал спокойно. — Я должна сказать тебе… нет, нет, смерть никому из нас не грозит, ничего подобного. Но для тебя это будет потрясением. Ты когда-нибудь слышал, читал о детях, которых перепутали в родильных домах, и они попали не к своим родителям?
— Да, что-то смутно припоминаю. Трудно поверить, что такое может случиться.
— Увы, может.
Он посмотрел Лауре прямо в глаза, начал что-то говорить, запнулся, затем с усилием пробормотал:
— Ты хочешь сказать, что, это произошло в нашей семье?
— Да, — прошептала она.
— Это Тимми. Он не наш.
Она смотрела ему в глаза, ни на секунду не отводя взгляда. Какие у него замечательные глаза, глаза редкой красоты, блестящие и глубокие, как ночное озеро.
— Нет, — сказала она. — Не Тимми.
Последовало молчание. Оно было долгим — грузовик службы доставки успел въехать на холм, проехать мимо их дома и отъехать настолько далеко, что шум мотора перестал быть слышен.
— Я? — спросил он наконец, устремив на нее взгляд своих темных глаз.