Как приятно было слышать слова «отец и сын».
— Хорошо, отец, я с удовольствием пойду с тобой.
После ухода Бэда Том выключил свет. «Отец и сын», — подумал он, снова забираясь в постель. Слова отца успокоили его и он, наконец, смог заснуть.
На следующий вечер Бэд приехал домой в небольшом фургоне с грязными крыльями. Он объяснил, что они поедут за город и фургон — самая подходящая машина для такой поездки.
— А как насчет меня? Меня вы возьмете? — спросил Тимми.
— На этот раз нет. Тебе нужно много отдыхать, а мы вернемся поздновато для тебя. Залезай, Том.
Жаркие багровые лучи заходящего солнца заливали знакомые улицы, бросали отсветы на окна знакомых домов. Выехав из своего района, они пересекли межштатное шоссе и направились на север по узкой грязной дороге. Том спросил, куда они едут.
— Увидишь, — Бэд, вытянув руку, похлопал Тома по колену. — Ты ведь мой сын, а?
— Конечно, папа.
— Я собираюсь посвятить тебя кое во что важное сегодня вечером.
— Что же это?
— Подожди. Сам увидишь.
— Нам далеко ехать?
— Двадцать пять — тридцать миль. Мы едем в глухое захолустье, настоящую сельскую местность, в которой я рос. Это совсем недалеко от того местечка, где моя семья пустила корни двести пятьдесят лет назад. Это немалый срок. За такое время можно пустить глубокие корни. Не многие в наше время могут сказать это о себе. Полагаю, ты часто слышал, как я говорю это. Но признай, тут есть чем гордиться. Двести пятьдесят лет.
По совершенно необъяснимой причине Тому на ум пришли вдруг слова этого эмоционального старика Альберта: «Прожили в Германии тысячу лет». Как же он хотел, чтобы подобные мысли не лезли ему в голову, чтобы он перестал видеть сны вроде того, что приснился ему пару дней назад: Маргарет Кроуфильд стоит над ним, повторяя, что он девять месяцев жил в ее теле. Ужасно. Настоящий кошмар.
Фургон запрыгал по выбоинам настолько глубоким, что их стало подбрасывать на сиденье.
Бэд засмеялся:
— Аж зубы клацают, да? А каково ехать по такой дороге на телеге, можешь представить?
— Догадываюсь, — пробормотал Том.
Серые мысли, как обрывки туч, все еще вертелись у него в голове. Серые бесплодные мысли. Последние розоватые отблески заходящего солнца исчезли и такие же серые сумерки повисли над унылыми истощенными полями, среди которых мелькали изредка сбившиеся в кучку жалкие домики.
— Ты что-то притих. Не припомню случая, чтобы ты в течение целых пяти минут ни разу не открыл рта. — Том не ответил на шутку, и тогда Бэд сменил тон. — Я знаю, Том, ты измотался. И не удивительно. Эти хитрые сукины сыны не оставляют тебя в покое. Но я собираюсь положить этому конец, вот увидишь. В понедельник утром я первым делом позвоню Фордайсу и скажу, чтобы он заткнул им рот раз и навсегда. А иначе зачем мне, черт возьми, первоклассный адвокат. Он знает, как на них нажать. Пусть этим и займется, и поскорее. Он знает. Кроуфильды! Кравитские больше им подходит.
— Мистер Фордайс ничего не сможет сделать, папа. Он сам говорил тебе об этом, я слышал.
— Ах, что за проклятое дело. Выходит любой мошенник может состряпать такую вот историю, заплатить кому нужно и выдать ее за правду. Ты сам-то в нее веришь? Я знаю, мама верит, но она слабая испуганная женщина, она так потрясена, что не в состоянии сопротивляться. Но ты веришь в нее, Том?
— Папа, мы уже сто раз это обсуждали. Мне больше нечего сказать.
— Сказать можно много чего. Если ты хочешь сидеть сложа руки и верить всему этому вздору, это твое дело. Но я не хочу и не буду.
— Папа, ты сам сейчас сказал «не хочу». Ты не хочешь этому верить. Но ты же не можешь не понимать, что это правда.
Том сглотнул что-то, подступившее к горлу, — то ли комок, то ли рыдание. Он испытывал сейчас нежность к отцу. Наверняка тот был в состоянии сложить два и два. Болезнь Тимми и болезнь Питера Кроуфильда. Ему было жаль отца.
— Это потому, что ты любишь меня, — сказал он. — Я понимаю.
— Да, — хрипловато откликнулся Бэд. — Да, я люблю тебя, это правда.
Они продолжали свой путь. Глаза Тома жгло, и он закрыл их и не открывал, пока это не прошло. Беспокойно заерзав на сиденье, он вытянул руку и положил ее на спинку, но тут же с криком подпрыгнул.
— Господи, там сзади Граф. Я дотронулся до его носа. На секунду мне показалось, что это змея.
— Паршивец должно быть запрыгнул в машину, пока мы были в доме, — вздохнул Бэд. — Что же нам теперь делать? Тимми наверное прочесывает сейчас всю округу, пытаясь разыскать его.
— Тут же где-нибудь должен быть телефон.
— Да. На следующем перекрестке есть маленький городишко.
Граф заскреб по спинке сиденья, выражая желание перебраться вперед. Том наклонился и, взяв собаку, посадил ее на колени, где Граф устроился со всеми удобствами. Гладя спутанную шерсть, ощущая под рукой маленькое теплое тельце, Том подумал, что понимает Тимми, находящего в собаке утешение.
— Совсем не изменился, — заметил Бэд, когда они стали подъезжать к центру городка, о чем возвестили магазин с рекламой кока-колы и бензоколонка, расположенная прямо перед магазином.
Два ряда некрашеных домиков, каждый с передней верандой, смотрели друг на друга с обеих сторон дороги. Свет в большинстве из них горел в кухне в задней части дома. У домов были припаркованы пикапы, а в нескольких дворах у сараев, расположенных либо сзади, либо сбоку от дома, ржавели допотопные автомобили-развалины. На пересечении двух улиц стояла деревянная церковь, тоже нуждавшаяся в покраске. Бэд припарковал машину между пивной и гаражом.
— Ну что, попробую сначала гараж.
Том остался ждать. Вокруг царила гнетущая тишина. Городок был каким-то мертвым, на улицах не было ни одного прохожего. Но если подумать, куда они могли идти в этот час? Мимо промчался, не снизив скорости на перекрестке, пикап, из которого доносилась громкая музыка. И снова повисла тишина, плотная, как толстый вязаный шарф, обмотанный вокруг шеи. Странной казалась мысль, что в местечке, подобном этому, вырос Бэд. Бэд, который на «мерседесе» ехал в Торговую палату, где должен был произнести речь, который с белой гвоздикой в петлице бросал деньги в тарелку для сбора пожертвований в методистской церкви на Самерхилл-авеню.
Внутри гаража уронили какой-то металлический предмет. Послышался лязг, грязное ругательство, ответное ругательство, затем дверь захлопнули, заглушив все звуки. Внезапно, словно для того, чтобы сделать контраст более разительным, зазвучал хор кузнечиков.
И из такого вот места отец уехал в большой город и женился на красавице, — а мама выглядела красавицей на свадебной фотографии, она и по сей день сохранила красоту, — которая жила в старом доме Пайге с прекрасной тысячетомной библиотекой и ради удовольствия играла на рояле сонаты Бетховена.
Бодрый голос Бэда прервал его размышления.
— Все в порядке. Я успокоил Тимми. Бедняга с ума сходил от волнения.
Он хотел было забраться на переднее сиденье, но передумал.
— Подожди минутку, — сказал он. — Пожалуй, стоит сейчас это сделать. Вылези, я хочу показать тебе кое-что.
На заднем сиденье лежала большая картонная коробка, наполненная банками консервов и пакетами с крупой. Бэд начал опорожнять коробку.
— Ну-ка, помоги мне. Складывай все это на пол. Недоумевая, что это значит, Том помог выложить все из коробки. Со дна коробки Бэд извлек нечто, напоминающее кусок белой материи.
— Нельзя держать это на виду, — объяснил он. — Вдруг тебя остановят или еще что. Помнут тебе крыло, а какой-нибудь полицейский остановит тебя и заодно проверит, не прячешь ли ты в машине наркотики. Я его не виню, но поэтому и надо соблюдать осторожность. Особенно человеку моего положения.