Какой-то очередной посетитель звонил в переднюю дверь. Если бы Граф был жив, он услышал бы шаги задолго до того, как человек подошел бы к двери. Его маленькое тельце задрожало бы от возбуждения, он залился бы лаем и завилял своим лохматым хвостом. Лаура пошла открывать дверь.
— Привет, — сказал Ральф. — Вы мне не позвонили, и я решил не ждать вашего звонка. — Он посмотрел на нее с полупечальной-полунасмешливой улыбкой. — Вы обещали обратиться ко мне за помощью. Только не говорите, что помощь вам не нужна, я все равно не поверю.
— Ладно, не буду. Проходите сюда, садитесь. Здесь прохладно.
Она испытывала странное смущение. Он был такой солнечный со своими волосами цвета меди, освещенными солнцем, и милой улыбкой. Слишком солнечный, слишком живой и непринужденный для того, чтобы окунуться в невеселые проблемы их дома. Ей не хотелось говорить о них, и она прямо об этом сказала.
— На данный момент проблемы кажутся неразрешимыми, а поэтому не стоит портить летний день их обсуждением. Лучше расскажите, как продвигается ваша кампания.
— Кампания проходит трудно, мы много работаем и мы надеемся, потому что без надежды нельзя. Вот так. Что до вас, Лаура, то неразрешимых проблем не бывает.
— Кроме смерти.
— И даже эта проблема разрешима. Вы решаете ее, принимая смерть, свою ли собственную или кого-то другого.
Она повернула голову, и взгляд ее упал на фотографию Бэда в кожаной рамке. Он сидел в кресле в стиле королевы Анны и выглядел очень представительно. «Куда ни кинешь взгляд в этом доме, повсюду он натыкается на лица умерших членов семьи», — подумала Лаура и у нее непроизвольно вырвалось:
— Это может лишить тебя иллюзий.
— Да.
Односложный ответ прозвучал серьезно и печально, и Лауре стало ясно, что Маккензи понял, какой смысл вложила она в свое высказывание.
— Нет никого, кто взял бы на себя ответственность за дела нашей фирмы, — снова заговорила она. — Клан, — Лаура с трудом выговорила это слово, — клан забрал Бэда и Питта, так что никого не осталось.
— Может, ее можно продать.
— Может быть… О, — воскликнула она, — знаете, чем я совсем недавно занималась? Я раскрутила глобус, закрыла глаза и ткнула в глобус пальцем. Я сказала себе: мы — я и мальчики, уедем в то место, на которое попадет мой палец, — и, скорчив гримаску, объяснила, что этим местом оказалась Патагония.
— Что ж, места там предостаточно. Пустыня и камни, ветер и полынь.
— Вы говорите так, будто вы там были.
— А я и был. Мне было любопытно, и я решил поехать и посмотреть.
— У меня был знакомый, который обладал любопытством того же рода. Он поехал в Индию, потом в Непал и Тибет. Это было много лет назад, когда туда редко кто ездил.
Она замолчала, слегка нахмурившись. Ей пришло в голову, что в одном из разговоров с Ральфом она уже упоминала Френсиса, но она не была уверена в этом до конца. Между двумя этими мужчинами было много общего.
— Значит, вы не поедете в Патагонию.
— Нет. Скорее всего я вообще никуда не поеду. Просто все это, — она широко повела рукой, — обман Бэда, публичный позор…
— Это не ваш позор, — быстро перебил ее Ральф.
— И все равно даже Тимми его чувствует. Я знаю. И он выглядит таким нездоровым и слабым. — Нежелание говорить о своих тревогах отступило, и слова полились потоком. — Он очень тяжело перенес похороны — такое большое эмоциональное напряжение и духота в церкви да еще эта дикая жара. Сегодня утром я отправила его на весь день к другу, который сломал ногу. Так я, по крайней мере, буду уверена, что он будет вести себя спокойно. Но я никогда не знаю, что еще может случиться.
— Я понимаю. Я ведь пережил все это вместе с Кроуфильдами. У них все так вот и шло вплоть до смерти Питера, — мягко проговорил Ральф, глядя Лауре прямо в лицо.
Не отводя взгляда, она очень тихо сказала:
— Я часто думаю о Питере. Вы знали его. Каким он был? Маргарет сказала…
— Маргарет сказала вам правду. Он был спокойным вдумчивым мальчиком и, став постарше, нисколько не изменился. Во многом он был таким, каким вы описываете Тимми.
— Они и внешне похожи.
— Да. Я внимательно приглядывался к Тимми, когда был на похоронах. — Ральф неожиданно улыбнулся. — Возможно, вам будет интересно узнать, что Питер был верующим евреем.
— Расскажите мне об этом.
— Он был более религиозен, чем любой другой член его семьи. Они до сих пор об этом вспоминают. Возможно, это объяснялось его возрастом, или болезнью, а может, он просто по натуре был к этому склонен. Я был с ними и в день бар-мицвы, и в день, когда его похоронили.
«На кладбище под звездой Давида», — подумала Лаура. Странный путь он прошел от своего зачатия и рождения до этого места вечного успокоения.
— Мне легче, чем Маргарет и Артуру, — заметила она. — Питер ушел из жизни, и тут уж ничего не поделаешь, но если бы он был жив и не желал бы иметь со мной ничего общего… — она ненадолго замолчала. — Это было бы невыносимо. Да. Невыносимо.
— Для них это тоже невыносимо. Они так хотят видеть Тома, Лаура.
— Несчастные люди. Передайте им, что я в любой момент буду рада видеть их у себя. Теперь ничто не мешает им прийти в наш дом.
— Может, вам следует спросить сначала Тома?
— Не знаю. Я не знаю, что с ним делать. Что с ним станет! Он почти не разговаривает со мной. За столом мы сидим в молчании. Я знаю, что у него есть, была девушка, но он и с ней не встречается. Он ни с кем не встречается. Конечно, я понимаю, что прошло еще слишком мало времени после этой трагедии, мы все еще в шоке, а Тому она перевернула всю жизнь, но все же у меня тревожно на душе. Вы бы послушали, как он разговаривал с нашим священником в ту ночь, когда погиб Бэд! Тогда вам стало бы ясно, что я имею в виду. Это было ужасно.
— Я Тома слышал предостаточно, — ответил Ральф.
— Вот почта.
Том вошел так неожиданно, что наверняка слышал последние слова. Он кивнул Ральфу и сразу набросился на Лауру.
— Ты не в черном.
— Слишком жарко, Том.
— Мне, например, не жарко.
Как и в предыдущие дни, на Томе был темный костюм и черный галстук. Он бросил на Маккензи и мать недобрый взгляд. Лауру охватила тревога, смешанная с негодованием.
— Куда ты идешь? — спросила она, когда Том направился к передней двери.
— На улицу.
— Ты только что вернулся с улицы.
— Я собираюсь пройтись. Мне тяжело находиться в доме и видеть вещи отца. Может, схожу на кладбище, не знаю.
— Мне кажется, тебе не стоит этого делать, — негодование уступило место жалости. — Не истязай себя. Отец этого не одобрил бы.
— Думаю, одобрил бы, особенно если учесть, что я, судя по всему, единственный, кто переживает его смерть, не считая может быть Тимми, но Тимми еще ребенок, так что это совсем не то.
— Это несправедливо, Том. Напрасно ты говоришь со мной так.
— Я всего лишь говорю правду. Даже Джим Джонсон проявил больше сочувствия.
— Да, к клану, — перебил Тома Ральф.
— Вовсе нет, — негодующе возразил Том. — Я имею в виду письмо с выражением соболезнования, которое он мне прислал. Да и в любом случае, он не связан с кланом, как вам известно.
— Нет, мне это не известно. Требования, которые он выдвигает, — это по сути дела замаскированные требования клана.
— Это вы так считаете, мистер Маккензи, — огрызнулся Том.
Его голос и его поза — подбородок вздернут вверх, руки в карманах — были способны вывести из себя любого взрослого. Лауре как матери стало стыдно, потому что своим поведением Том бросал тень и на нее.
Ральф вспыхнул. Чувствовалось, что в нем закипает гнев, но ответил он спокойно:
— Я бы хотел поговорить с тобой о Джонсоне. Ты когда-нибудь спрашивал себя, откуда он берет деньги, чтобы вести такой роскошный образ жизни?