— Это почему?
— Боюсь, не приживешься ты. Я вот уже, можно сказать, нырнул в жизнь. Не хвастаюсь, но меня здесь уже принимают за своего человека. А у тебя, мне кажется, этого не получится.
— Почему?
— Подхода у тебя нет. Не нравишься ты им…
Галина промолчала.
— Ты не думай, что я хочу обидеть тебя. Характер у тебя замечательный, дай бог каждому, а не нравишься. Половина села, понимаешь, родственники — сваты, кумовья. Все держатся друг за друга, обидеть своего не дадут. У них свои вкусы, обычаи, традиции, у всех примерно одни потребности и духовные интересы. Нет резких, ярких индивидуальностей. Поэтому на нового человека с другим кругозором и потребностями смотрят с недоверием, боясь, что он нарушит установленное, спокойное течение их жизни, весь ее уклад. С этими людьми, как говорится, надо пуд соли съесть, пока они примут тебя за своего.
— Но ведь тебя приняли и без соли?
— Я — другое дело. У меня, если хочешь знать, талант, я умею быстро сходиться с людьми.
Виктор надолго задумался, потом со вздохом проговорил:
— Здесь нужно суметь приспособиться, раствориться в массе. Ты же очень прямолинейна, индивидуальна, самолюбива, чтобы пойти на это.
— Переламывать себя не собираюсь!
— Вот этого я и боюсь больше всего. Тогда тебе остается либо смириться, либо уезжать отсюда…
Виктор ушел, не дождавшись ответа.
Галина лежала неподвижно, смотрела в густую тьму комнаты и беззвучно плакала.
Боли почти не чувствовала, только в суставе был жар и какая-то тупая тяжесть, словно на ногу навалился большой камень.
Бабка Степанида несколько раз, шаркая ногами, подходила к двери, приотворяла ее, стояла, прислушиваясь к дыханию девушки.
В комнате было душно. Раскаленные за день стены домика дышали липким теплом, навевали сонливый дурман. Открытое окно не помогало.
Перед глазами встал город.
В такое время там на улицах людно. Работают магазины, ларьки, кинотеатры. А тут уже царит сонная тишина. Несколько раз где-то прозвучал женский голос: «Же-ня! Же-ня, пора спать!» — и снова стало тихо. Где-то у соседей хрюкнул поросенок, лениво гавкнула собака, и все затихло. Только на стене равнодушно тикали ходики, отсчитывая секунды новой жизни, которая для Галины началась так неудачно.
«Вот так, вот так! — казалось, говорил маятник. — И всегда будет так, так, так!»
«Неужели и впрямь я не приживусь здесь? — думала Галина. — Неужели всегда будет так?»
«Так-так!» — отвечали ходики.
Сонную тишину улицы нарушил чей-то негромкий, сдержанный разговор. Потом шумно, с шутками и смехом прошла большая ватага молодежи, расходившаяся из клуба.
Перед глазами Галины предстало злое лицо Степана. За что он так возненавидел ее, за что так безжалостно и грубо оскорбил? Неужели такими поступками он действительно завоевывает себе авторитет вожака? Как это низко, подло… А с каким настроением она ехала сюда, какие картины рисовала в своем воображении! Девчонка! Нелепая детская романтика… Да, в реальной жизни все значительно грубее, сложнее. Но как жить, если не видеть впереди чудесной цели, к которой всегда надо стремиться? Если все, о чем мечтала и чему хотела посвятить себя, здесь никому не нужно, то зачем же она ехала сюда?..
Путались мысли, разболелась голова. Галина заставляла себя уснуть, начинала считать до ста, но ничего не помогало. Тяжелые мысли не давали уснуть.
Может, она еще жила детскими помыслами, похожими на игру? Ведь известно, что у детей каждый день новое увлечение. Возможно, и она еще не вышла из того возраста с его наивным пониманием жизни, а увлечение садоводством и виноградарством — очередная выдумка детского воображения, о чем она через полгода забудет? Ведь когда-то мечтала стать летчицей, педагогом и даже водолазом, ищущим сокровища на морском дне в затонувших пиратских кораблях… Может и впрямь не место ей в этой неприветливой деревне?
Перед глазами возникла городская квартира с газовой плитой и ванной комнатой, с библиотекой. Все такое любимое, обжитое, знакомое до малейших мелочей. В груди защемило. Захотелось хоть одним глазом взглянуть на тот родной мир, где она прожила столько времени, тихо, беззаботно и счастливо. Показалось до боли нелепым и странным: как она могла отказаться от той жизни, променять ее на такую тяжелую, беспокойную и неустроенную?