— Устала, видимо, и проголодалась. Сейчас я что-нибудь приготовлю, — захлопотала старушка и подалась на кухню.
— Не надо, бабушка, я не голодная и совсем не устала.
Догнала старушку, поцеловала ее и выбежала в сад. Всегда была сдержанной, а тут вдруг такие нежности. Бабушка удивленно посмотрела вслед внучке, потом взглянула на деда. Глаза его смеялись.
После ужина Галина рассказывала старикам о своем решении.
— Значит, не захотела к нам, в Подгорное, ехать, — ревниво сказал Назар Петрович.
— Так с комсомольской путевкой послали!
Назар Петрович засопел.
— Ладно… Главное, что в тебе наша лаврушинская жилка закрепилась. Надолго ли? — прищурил он глаза. — Мне приходилось бывать в «Рассвете» — суровые там места. Выдержишь ли ты? Чтобы поднять там сады, надо иметь большую любовь к ним. Может, даже такую, какую имели Мичурин, Симиренко…
Он постучал узловатым пальцем по огромной книге, которую держал раскрытой на коленях. Галина хорошо знала эту книгу, не раз от начала до конца перелистывала ее. Это был труд известного садовода Симиренко.
На первой странице книги старым письмом с виньетками был выведен автограф: «Таврическому крестьянину — садоводу-селекционеру Назару Петровичу Лаврушину в знак уважения к труду его». Внизу стояла подпись ученого.
— У меня ближе есть с кого брать пример, — засмеялась Галина, глядя на деда восхищенным взглядом. — А Симиренко… Это когда было? За малым не в прошлом веке.
— Ты это оставь! — прикрикнул Назар Петрович и даже стукнул ладонью. — Когда было… А яблочки его мы и сейчас едим. Человека, который принес нам столько добра, не забывают. Запомни!
— Но я не об этом, дедушка. Я хотела…
— Знаю, знаю, что ты хотела, — прервал ее Назар Петрович.
Он нахмурился еще больше и несколько минут сидел неподвижно, гладя в одну точку.
— Был Лев Платонович и у меня. Вот в этой комнате сидел, когда привозил сюда свои саженцы. С мечтой человек, с большой мечтой. Восхищался он нашим краем, говорил, что такие земли можно превратить в сплошной сад. Эх, годы мои…
Грустно и тяжело вздохнул, потом, словно устыдившись своей откровенности, грубовато сказал Галине:
— Ты же смотри мне!
«Вот и смотрю, — прижимаясь к мокрой подушке, думала Галина. — Что тут смотреть, когда меня даже слушать не хотят. Что же остается делать? Бросить все и убежать? Как же я тогда появлюсь перед дедушкой?»
Долго лежала она, припоминая весь разговор в клубе, пока, наконец, переборов себя, признала, что вела себя резко и грубо.
«Конечно, и я обиделась бы, если бы со мной кто-то так начал говорить, — решила она. — Может быть, попробовать иначе? Но как?»
А на следующее утро написала дедушке длинное письмо. Рассказала ему обо всех своих неудачах, просила совета. Не могла же она отступиться от своего. Такой уж лаврушинский характер.
Глава двенадцатая
Род Лаврушиных укоренился в Крыму давно.
Служил в Севастополе в чине капитана морской офицер граф Семен Раевский. Отец его имел несколько тысяч десятин земли в Саратовской губернии. Перед самым англо-французским нашествием уехал молодой Раевский домой и вернулся в Севастополь с женой. Привез с собой и дворового паренька Прошку — сына слепого на один глаз барского садовника Лаврушки.
Непокорный, бунтарский характер имел Прошкин отец. Всю жизнь хотел стать человеком, а был холопом, рабочим скотом, ему и глаз управляющий имением выбил нагайкой за непокорность. Сколько раз пороли на конюшне, надеясь сломить мятежного садовника. Не сломали. Доведенный придирками управляющего до белого каления, Лаврушка рубанул панского блюдолиза лопатой по голове, вскочил на хозяйского коня и умчался куда глаза глядят.
Несколько месяцев искали беглеца, да так и не нашли. Вскоре пошел слух, что подался он на Дон или на Кубань. Круглым сиротой остался пятнадцатилетний Прошка, потому что матери он и не знал — умерла родами. Был он дворовым мальчиком. Характером весь в отца — горячий и непокорный. И его немало пороли, не раз угрожали солдатчиной — вот пусть только срок подойдет.
Но приехал из Севастополя молодой граф и решил взять парня с собой.
— Я там из него дурь повыбью! Будет послушный, как овца, — сказал он.
На Севастополь напали враги. Вот тогда и проявился со всей силой Прошкин характер. Целыми днями он пропадал на флешах и редутах защитников Севастополя.
— Заработаешь три Георгия, станешь героем, — дам вольную, — сказал под хорошее настроение захмелевший граф.
Парень все время был на четвертом бастионе, копал пороховые погреба, возил ядра из арсенала, плел плетни и маты, а ночью вместе с матросами-добровольцами ходил на вылазки, приводил пленных. Несколько раз за время осады попадался графу на глаза.